Именно там, под навесом, освещенным тусклым, мерцающим фонарем, маячила фигура. Глеб. Человек-гора, хотя и поменьше Мордана. Плечи, как у быка, шея, вливавшаяся в туловище без намека на талию. Лицо – сплошные бугры синяков и шрамов, маленькие свиные глазки, тупо вглядывающиеся в туман. В руке – тяжелая дубинка с шипами, свисающая, как продолжение его кулака. Он прислонился к ржавому контейнеру, жуя что-то, его дыхание клубилось паром в холодном воздухе. Рядом валялись пустые бутылки из-под дешевого самогона.

«…мозги пьяные… тупой как пробка… но сильный… как бык…» – пронеслось в Хоре, сопровождаемое вспышками чужой боли – ударов этой дубинкой, криков, хруста костей. Глеб был стражем ворот. Первым камнем на моем пути. И первым долгом Хора.

Я вышел из тумана. Не прячась. Медленно. Шаркая ногами по скользким доскам причала. Моя фигура, закутанная в грязное, рваное пальто, с лицом, скрытым тенями капюшона и синяками, должна была казаться призраком или пьяным бродягой.

Глеб насторожился. Оттолкнулся от контейнера, тяжело вставая во весь рост. Дубинка приподнялась.

«Эй! Козел!» – его голос был хриплым, как скрип ржавых петель. – «Шляешься не по делу? Это частная территория! Проваливай, пока цел!»

Я не ответил. Продолжал идти. Шаг за шагом. Сжимая обломок грифа. Хор в голове завыл громче, настойчивее: «…его кровь… его боль… ОТДАЙ НАМ…»

«Ты глухой, урод?» – Глеб шагнул навстречу, его тупое лицо исказилось раздражением. – «Я щас тебя…»

Он не договорил. Его свиные глазки сузились, вглядываясь. Пьяный мозг медленно соображал. Он узнал лицо? Или просто почувствовал что-то неправильное? Нечеловеческое? Он видел, как меня сбросили в канал. Видел работу Мордана.

«Ты…» – он пробурчал, замедляя шаг. – «Ты же… тот музыкант? Башка? Мор тебя…»

«…МОР!» – имя, как кнут, ударило по Хору и по мне. Вспышка ее крика – «Нет!» – слилась с их ревом. Я рванул вперед.

Глеб был силен, но медлителен и пьян. Он замахнулся дубинкой, мощно, но предсказуемо. Я не уворачивался. Я впустил удар. Дерево с шипами обрушилось мне на плечо. Хруст. Боль, острая и жгучая, пронзила тело. Но это была моя боль. Знакомая. Ничто по сравнению с ее стоном в голове. Ничто по сравнению с яростью Хора.

Я не отлетел. Я впитал удар. И пока он был в замешательстве, что его жертва не упала, я вонзил обломок грифа ему в бедро. Не лезвием – его не было. Тупым, сломанным концом. Со всей силой отчаяния и ненависти, подпитанной мертвыми.

Рык Глеба был нечеловеческим. Больше от ярости, чем от боли. Он рванулся, пытаясь схватить меня, но я, гибкий как тень, несмотря на сломанные ребра, проскользнул под его рукой. Хор направлял мои движения, как кукловод нити. «…левое колено… уязвимо… старая травма…»

Мой сапог (не мой, чужой, подобранный по пути) со всей силы врезался ему сбоку в коленную чашечку. Раздался приглушенный, влажный хруст. Глеб рухнул на одно колено с ревом, больше похожим на мычание. Дубинка выпала из ослабевшей руки.

Я не дал ему опомниться. Снова обломок грифа. В шею? Нет. В руку. В плечо. Удары были не смертельными. Они были калечащими. Они были медленными. Как учил Хор. Как требовали их воспоминания о его жестокости. Каждый удар – ответ на чью-то боль. На чей-то страх. На чью-то смерть.

«Сука! Тварь!» – Глеб захлебывался кровью и злобой, пытаясь ползком отползти к контейнеру. – «Мор тебя… Мор тебя добьет! Рип придумает…»

Рип. Имя зажгло новый виток ярости. Я наступил ему на спину, придавив к грязным доскам. Его лицо уткнулось в лужу масла и воды. Он захлебнулся.

«Где Рипперт?» – мой голос был скрипом ржавой двери. Не мой. Голос Хора. Голос Проводника. «Куда он взял ее?»

Глеб булькал, пытаясь вырваться. Я усилил давление. Сломанное ребро под моей ногой хрустнуло снова. Его вопль был музыкой для Хора.

«Маяк!» – выдохнул он, захлебываясь. – «В… в Маяке! Рипперт… он там! Он распоряжается!»

«Распоряжается?» – холодная ярость затопила меня. Я наклонился ниже. «Чем?»

Глеб замолчал. Его пьяные мозги пытались сообразить, что можно сказать. Хор не дал ему времени. «…спроси про Лиду… про девчонку с родинкой…»

«Лида,» – прошипел я. Имя, всплывшее из Хора, как осколок чужой памяти. «Рыжая. Родинка на щеке. Где она?»

Ужас, чистый и животный, мелькнул в его глазах. Сильнее боли. «Я… я не…»

Я ударил его обломком грифа по руке. Той, что тянулась к упавшей дубинке. Кость хрустнула.

«АААРГХ! В контейнере!» – завопил он. – «Они в контейнерах! Ждут… ждут отправки! Рипперт… он сортирует! Здоровых – на… на части! Кто похуже… Мору… для забавы… или на опыты…»

Картина, нарисованная его словами и образами из Хора, ударила с такой силой, что мир потемнел. Отправка. На части. Сортирует. Для забавы. Это не просто бизнес. Это индустрия смерти, где Рипперт – холодный, расчетливый инженер, а Мордан – тупое, жестокое орудие. Ира… Ира была не просто жертвой насилия. Она была товаром. И Рипперт, этот садист в костюме, решал ее судьбу прямо сейчас. Сортирует.

Волна тошноты и ярости захлестнула меня. Хор взревел, требуя завершения. Я поднял окровавленный обломок грифа. Глеб увидел смерть в моем единственном горящем глазу.

«Нет! Пожалуйста! Я… я все сказал! Рипперт… он сейчас там! В Маяке! С ней! Он… он любит смотреть сначала… когда Мор… или сам… перед тем как…» – его слова слились в нечленораздельный вопль ужаса.

Его последние слова про Рипперта – «любит смотреть… сам…» – стали искрой в бочке пороха. Я не видел удара. Я почувствовал его. Рука с обломком гитары опустилась сама, ведомая яростью Хора и моей собственной, черной, как смоль Септима. Не острый конец. Тупой, тяжелый обломок дерева с торчащими, как нервы, струнами. Прямо в висок.

Удар был тупым, влажным. Голова Глеба дернулась и безжизненно упала на доски. Хор взвыл – не триумфально, а жадно. Я почувствовал, как что-то – слабое, грязное, испуганное – вырвалось из его тела и втянулось в меня, как в воронку. Еще один голос присоединился к хору. Голос Глеба. Его страх, его боль, его тупая жестокость – теперь часть симфонии мертвых. Его сила, грубая и животная, потекла по моим сломанным сосудам, притупляя боль в ребрах, наполняя мышцы липкой, чужой энергией.

Я стоял над телом, тяжело дыша. Первая кровь. Не моя. Его. Она темной лужей растекалась по грязным доскам, смешиваясь с мазутом. Обломок гитары в моей руке был тяжел от крови и чего-то еще… чего-то темного, что он вобрал. Первая нота мести была сыграна. Фальшиво. Кроваво.

«…хорошо… начало…» – прошептал Хор, голоса сливаясь в удовлетворенный гул. «…но это пес… а хозяева… в Маяке…»

И тут ее голос, слабый, как последний вздох, но пронзительный от нового, острого ужаса, разрезал все: «…он здесь… Рипперт… он смотрит… о Боже… его руки… холодные… Леша… боюсь…»

Глава 4: Холодная Сортировка Рипперта

Туман на причале сгустился, впитывая теплый пар, поднимавшийся от еще теплого тела Глеба и его темной, растекающейся крови. Запах – медный, сладковато-тошнотворный, смешанный с мазутом и гнилью канала – въелся в ноздри, стал частью меня. Частью Проводника. Сила Глеба, грубая и тупая, как удар кувалды, медленно растекалась по сломанным сосудам. Боль в ребрах притупилась, заменившись липким, чужим жаром. Его страх, его последний вопль – теперь вечный шепот в Хоре, сливающийся с другими. «…не хотел… Мор заставил… прости…» – лгал его голос, но Хор гнал его прочь, оставляя лишь ярость и потребность в следующей жертве.

«…Маяк… к Маяку…» – гул мертвых нарастал, как приливная волна. «…Рипперт там… с ней… СЕЙЧАС!»

Но громче всех, пронзительнее, острее ножа – ее голос. Ира. Тонкая нить агонии внезапно превратилась в крик. Немой, разрывающийся изнутри, но оглушительный в моей черепной коробке.

«НЕТ! ОН ЗДЕСЬ! ЕГО РУКИ… ХОЛОДНЫЕ! ЛЕША! БОЮСЬ! НЕ ДОТРАГИВАЙСЯ!»

Визг мысленный, полный такого первобытного, чистого ужаса, что я чуть не рухнул на колени рядом с трупом Глеба. Обломок гитары в моей руке дрогнул, струны, обвитые запекшейся кровью, издали жалобный, дребезжащий звук. Не музыка. Крик души инструмента. Он впитал смерть Глеба, и теперь дрожал, резонируя с ужасом Иры.

«Вставай!» – рявкнул Хор тысячами глоток. «Он трогает ее! Рипперт! Он начинает СОРТИРОВКУ!»

Слово «сортировка», произнесенное голосом Глеба в Хоре, обрело новый, леденящий смысл. Это не просто отбор товара. Это ритуал. Ритуал холодного, расчетливого насилия. Рипперт не просто торгует органами. Он наслаждается процессом обесчеловечивания. Он смотрит. Он трогает. Он решает судьбу с хладнокровием мясника, разделывающего тушу. И он был сейчас с Ирой.

Я рванулся вперед, гонимый ее криком и яростью Хора. Доки остались позади. Туманные улицы Септима тянулись, как лабиринт из гниющего камня и ржавого железа. Хор стал моим компасом. Они вели меня кратчайшим путем – не по людным (если это слово применимо к Септиму) улицам, а по переулкам-щелям, где стены домов почти смыкались, а под ногами хлюпала вечная грязь. Они показывали ловушки – провалы в мостовой, завалы мусора, где могли прятаться крысы размером с кошку. Они глушили мою собственную боль, заменяя ее жгучей энергией мести и леденящим страхом за Иру.

Ее крики в голове то стихали до прерывистых стонов, то вспыхивали с новой силой. Каждый раз, когда они усиливались, я чувствовал – сквозь связь, усиленную обломком гитары и Хором – холодное прикосновение. Перчатки? Или просто ледяные пальцы Рипперта? Я чувствовал ее отвращение, ее попытки вырваться, ее мольбы, которые он игнорировал с каменным лицом. Я чувствовал его взгляд – изучающий, оценивающий, бесстрастный. Как будто она была не человеком, а редким экспонатом.

«…он меряет… записывает…» – пронесся чей-то голос в Хоре, женский, полный незаживающей боли. «…рост… вес… смотрит зубы… слушает сердце… как скот…»

Образ всплыл ярко: Рипперт, в безупречно чистом, темном костюме, возможно, в тонких перчатках, склонившийся над Ирой. Холодный свет лампы. Стол, больше похожий на операционный. Инструменты, разложенные с хирургической точностью, но пока не для разрезания… для осмотра. И его лицо… Я не видел его ясно в переулке, но теперь Хор рисовал его: узкое, бледное, с высокими скулами, тонкими губами и глазами… Глазами, лишенными всего человеческого. Как у паука, рассматривающего попавшую в паутину муху.

Маяк "Слеза Моряка" вырос из тумана внезапно, как кость мертвого гиганта, торчащая из воды. Не настоящий маяк, а огромное, мрачное здание старой электростанции или склада, построенное на скалистом выступе в море, соединенное с городом длинным, полуразрушенным пирсом. Его очертания были угрюмыми, готическими – узкие, стрельчатые окна-бойницы, ржавые металлические фермы, похожие на ребра чудовища. На самой вершине, где когда-то мог гореть свет, теперь зияла черная пустота – как слепой глаз. От него веяло древним злом и холодом, пронизывающим кости. Вода у его основания булькала и пенилась, как будто в нее постоянно что-то сбрасывали. Запах сюда долетал другой – антисептика, смешанного с чем-то сладковато-гнилостным и… страхом. Концентрированным страхом.

«…логовище…» – зашипел Хор. «…каменное чрево… где он творит свою мерзость…»

Пирс. Длинный, шаткий, местами проваливающийся. Вода внизу черная, маслянистая. Туман здесь был гуще, холоднее. Я двинулся по нему, прижимаясь к ржавым перилам, которые могли рассыпаться в прах от прикосновения. Обломок гитары был моим талисманом, моим якорем в этом безумии. Я чувствовал ее ближе. Ее боль была почти осязаемой. Ее страх – моим дыханием.

«…он говорит с ней…» – ее мысленный шепот, полный недоумения и ужаса, прорезал шум ветра и бульканье воды. «…такие… странные слова… про музыку… про свет внутри… что он может… извлечь его… сделать вечным… что это честь…»

Музыка? Свет? Рипперт говорил с ней? Не просто издевался, а… объяснял? Это было хуже любой грубости Мордана. Это была изощренная жестокость. Он пытался оправдать то, что собирался сделать? Превратить ее в товар высшего сорта? Ее душу – в лампочку? Ярость вскипела во мне, горячее и чернее воды под пирсом.

Я был почти у конца. У массивных, ржавых ворот, вделанных в каменное основание Маяка. Они были закрыты. За ними – тьма и тишина, которая казалась громче любого шума. И ее голос… внезапно стих. Не плавно, не угасая, а резко. Как будто кто-то перерезал нить.

Тишина.

Абсолютная, оглушительная тишина в том месте моего сознания, где секунду назад бился ее страх, ее боль, ее присутствие. Только Хор продолжал свой вечный гул, но и он на мгновение смолк, насторожившись.

«Ира?» – мысленно, отчаянно позвал я. Ничего. Пустота. Хуже, чем в канале. Хуже, чем в разгромленной комнате. Это была сознательная пустота. Как будто ее выключили. Или… заглушили.

Холод, не септимский, а идущий из самых глубин ада, сковал меня. Рипперт. Что он сделал? Усыпил? Ввел что-то? Начал… извлечение? Слово Глеба – "сортировка" – зазвучало в голове с новой, невыносимой остротой.

«…тихо…» – прошелестел Хор, голоса полные внезапной настороженности и… страха? Даже мертвые боялись Рипперта. «…он знает… чует… как паук…»

«…она жива… но… спит… или…» – другой голос, незнакомый.

«…Рипперт… он может… заглушить душу… перед…» – голос Лиды, той самой девчонки с родинкой, прорезался ясно, полный леденящего ужаса воспоминаний.

Я уперся лбом в ледяную, ржавую поверхность ворот. Обломок гитары в моей руке дрожал, струны чуть звякали, издавая звук, похожий на предсмертный хрип. Моя связь с Ирой… она была оборвана. Рипперт сделал это. Намеренно. Как последний акт унижения. Как демонстрацию власти. Чтобы я знал: он владеет не только ее телом, но и самой возможностью ее почувствовать.

Ярость во мне не погасла. Она стала ледяной. Абсолютной. Белой. Как лезвие скальпеля. Я отшатнулся от ворот, окидывая взглядом мрачную громаду Маяка. Мои пальцы сжали обломок грифа так, что дерево затрещало. Кровь Глеба, липкая и темная, сочилась между пальцев.

Он думал, что выиграл? Что оборвав нить, он оставил меня в темноте? Он ошибался. Он дал мне последнюю подсказку. Эта тишина была его подписью. Его вызовом.

Хор снова загудел, набирая силу, подпитываясь моей ледяной яростью и страхом за Иру. Голоса слились в шепот, похожий на скрежет камней:

«…найди лаз… старый сток… для тел…»

«…под пирсом… вода… но ты выжил в канале… выживешь и здесь…»

«…войди… стань тенью… найди ее…»

«…и пусть он УЗНАЕТ тебя… УЗНАЕТ, что пришло его время… УЗНАЕТ ПРОВОДНИКА!»

Я повернулся от ворот. Моя цель была не здесь. Ярд влево, у самого основания скалы, где пирс встречался с каменной кладкой, вода бурлила сильнее. Темный провал, почти скрытый пеной и мусором. Сток. Труба, по которой сбрасывали "отходы" Рипперта. Ворота в его ад с черного хода.

Я подошел к краю пирса. Черная, маслянистая вода пенилась внизу. Холод от нее шел смертельный. Но я уже был не совсем жив, не так ли? Я был сосудом для Хора, орудием мести, ведомым ледяной яростью и отчаянием. Ира была там. Заглушенная. В руках холодного паука, который "сортировал" ее душу.

Я не колебался. Я шагнул в черную воду. Холод вонзился в кости, как миллион игл. Тьма сомкнулась над головой. Грязь и нечистоты пытались проникнуть в рот, в нос. Но я плыл. Ведомый Хором. Ведомый ее отсутствием. Ведомый обломком гитары, который тянул меня вниз, к темному провалу в скале, как магнит к полюсу скорби. Первая кровь была пролита. Теперь пришло время войти в логово зверя. И пусть Рипперт услышит, как его Маяк запоет похоронную песню, дирижируемую сломанной гитарой и хором мертвых душ. Его "сортировка" только что получила первого неучтенного экземпляра. Проводника.

Глава 5: Конвейер и Холодный Счет

Ледяная чернота. Давление воды, густой, как кисель из мазута и нечистот. Она впивалась в каждую рану, выжигая остатки тепла. Я плыл, вернее, меня несло течением сквозь узкую, скользкую трубу сточного коллектора. Хор в голове превратился в сплошной, оглушительный гул – рев тысячи утонувших душ. Они кричали о боли, о страхе, о гневе, сливаясь в один немыслимый диссонанс.

«…вперед… сквозь тьму…»

«…они здесь… повсюду…»

«…чуешь запах? Смерть… и деньги…»

«…БЕРЕГИСЬ КРЫС!»

Моя нога наткнулась на что-то мягкое. Раздался визг. Из темноты вырвались тени. Крысы. Большие, больные, с голой кожей в струпьях, с длинными желтыми зубами. Они питались отбросами Маяка. Питались плотью, которую сюда сбрасывали. Кинулись на меня, визжа.

Ярость Хора вспыхнула. Обломок гитары в моей руке дернулся. Я вогнал его в стену.

СКР-Р-РЕЖЕТ!

Звук ударил по ушам, по нервам. Крысы взвизгнули в панике, отпрянули, забились в щели. Я двинулся дальше. Глухое молчание Иры было дырой в реальности, хуже холода.

Свет впереди. Холодный, флуоресцентный. Туннель расширялся в затопленную камеру. Запах ударил с новой силой. Антисептик. Кровь. Гниющее мясо. И страх. Всепроникающий страх.

Я выбрался на мокрую бетонную отмель. Передо мной открылось сердце Маяка.

Огромный зал. Ржавые фермы, как ребра скелета. Но главное – конвейер. Не смерти – разделки. По одной стороне – металлические столы. На них – люди. Привязанные. Одни – еще дышали, глаза дикие от ужаса. Другие – уже пустые. Над ними – мясники. Не врачи. Бригада. В грязных фартуках, резиновых перчатках по локоть. Лица скрыты балаклавами или просто повязками. Они работали быстро, молча, с тупой эффективностью. Скальпели, пилы, ножи для разделки туш. Резали. Пинали ведра с водой. Вынимали почки, печень, сердце. Промывали в тазах с розоватой жижей. Укладывали в стерильные контейнеры, в переносные холодильники с логотипом Гробманов – стилизованной черной капли. Конвейер работал. Жизнь превращалась в упакованный товар под мертвым светом ламп. Деньги. Просто деньги.

«…скотобойня…» – застонал Хор, голоса сливаясь в рычание. «…вот где кончается путь…»

«…Лида… там… на третьем столе… перед тем как…» – голос девушки с родинкой прорезался призрачно, указывая на пустой стол с темными пятнами.

Ярость кипела, но Хор сдержал: «…не сейчас… твоя цель – ВЫШЕ… к нему… к НЕЙ…»

Моя связь с Ирой – мертвая тишина. Но Хор вел. Я видел лестницы наверх. Туда, где правил Рипперт.

Я стал тенью, скользя вдоль стены, мимо штабелей пустых контейнеров. Мертвые шептали путь: «…охранник за углом… спит…» «…камера слева… мертва…» «…лестница… вон там… скрипит…»

Подъем по ржавым лестницам – пытка. Каждый шаг, каждый скрип. Но я поднимался. Воздух стал чище, холоднее. Запах крови и антисептика сменился другим – дорогим табаком, кожей и… воздухом от кондиционера. Запах Рипперта.

Я достиг уровня. Узкий коридор. Чистые стены, линолеум. На двери в конце – глазок и кодовый замок. Она была там. Он был там. Хор замер. «…там… его кабинет… и… операционная…»

Рядом – вентиляционная решетка. Старая. «…открой… посмотри… УВИДЬ…»

Я впился пальцами. Ржавчина осыпалась. Металл поддался. Я приник к отверстию.

Комната. Часть – кабинет: большой стол из темного дерева, кожаное кресло, сейф. Часть – операционной: яркие лампы, металлический стол с ремнями, инструменты на столике – скальпели, пилы, шприцы. Стерильно, но по-деловому. И на столе…

Ира.

Она лежала на спине, пристегнутая ремнями к запястьям и лодыжкам. На ней – только больничный халат, расстегнутый. Бледная. Глаза закрыты. К лицу, груди – датчики, провода к мониторам рядом. Сердечный ритм прыгал неровно. Она не двигалась. Но я чувствовал. Не связь. Не голос. Слабый пульс жизни. Как у зверька в капкане. Эта тишина была его рук делом.

И рядом со столом, спиной ко мне, стоял он.

Рипперт.