Септимский туман обволакивал меня липкой, холодной пеленой. Каждый шаг от канала давался адской болью. Сломанные ребра впивались в легкие при вдохе. Грязь и запекшаяся кровь стягивали кожу на лице. Но хуже всего была пустота. Пустота там, где раньше билось сердце, отзывавшаяся эхом на каждый ее стон в моей голове.
«…Леша… где ты… больно…»
Ее голос, слабый, разбитый, как последняя струна на моей… Я посмотрел на обломок грифа в руке. Дерево было холодным. Чужим. Как и все теперь.
Я не помнил, как добрался. Ноги, подчиняясь какому-то древнему инстинкту или просто остаткам мышечной памяти, сами привели меня. Узкая улочка «Тихий Плач». Дом. Наш дом. Вернее, моя конура над старым складом нот и инструментов. Маленькое окно под крышей, которое Ира завешивала дешевой тканью, чтобы создать уют. Теперь оно было темным. Слепым.
Ключ. Где ключ? Карманы пальто были порваны, вывернуты. Они обыскали меня перед тем, как сбросить в канал. Я толкнул дверь плечом. Замок, хлипкий всегда, сдался с жалобным треском.
Запах. Первое, что ударило. Не кровь. Не смерть. Запах нас. Пыль, конечно. Затхлость. Но под ней – едва уловимый шлейф ее духов, дешевых и сладких. Запах старой бумаги и дерева от моих нот и гитар. Запах вчерашнего кофе, который она не допила, торопясь на мой концерт. Жизнь. Застывшая, как фотография.
Я шагнул внутрь и замер. Хаос. Они были здесь. После переулка. Искали что? Доказательства? Деньги? Просто издевались?
Стул – перевернут. Стол – сдвинут, ящики вывалены на пол. Ноты – мои черновики, испещренные ее смешными пометками («здесь слишком грустно, Леш, добавь искру!» или «боже, это гениально!») – разорваны, затоптаны в грязи сапог. Кружка, которую она мне подарила – с глупым смайликом – валялась в углу, разбитая. Осколки фарфора блестели в слабом свете, пробивающемся сквозь грязное окно.
Но хуже всего была тишина. Тишина, в которой звенел ее сдавленный стон в моей голове. Тишина, где раньше звучал ее смех, ее споры со мной о музыке, ее тихое напевание, пока она копалась в моих нотах.
Я подошел к крошечной раковине. Заглянул в кривое зеркальце над ней. И увидел.
Не себя. Чужого. Лицо – маску из грязи, запекшейся крови и фантасмагорических синяков. Правый глаз заплыл, левый горел лихорадочным, нечеловеческим светом из глубокой тени глазницы. Волосы слиплись в комья. Одежда – рванье, пропитанное канальной жижей и… Его следами. Следами Мордана. Его сапог. Его рук.
«…не трогай… прошу…» – ее шепот слился с моим отражением.
Я рванул кран. Вода, ржавая и ледяная, хлынула с шипением. Я сунул руки под струю, пытаясь смыть грязь, кровь, его прикосновения, ее боль. Я тер лицо, раздирая струпья, пока кровь снова не пошла по щекам, смешиваясь с водой и грязью. Но это не помогало. Сквозь грязь проступало все то же чужое лицо. Лицо мертвеца. Лицо того, кто не смог ее защитить.
«Трус…» – прошипел я самому себе, глядя в глаза призраку в зеркале. Голос сорвался в хрип. «Слабак… Ничтожество…»
Я отшатнулся от раковины, наткнувшись на перевернутый стул. Упал на колени посреди хаоса. Руки нащупали что-то под ногами. Бумага. Разорванная нота. Моя музыка. И ее почерк. Круглый, смешной. Рядом с моим мрачным аккордом она написала: «А здесь – свет. Ты его чувствуешь? Я – чувствую. Когда ты играешь.»
«Ира…» – имя вырвалось стоном. Не из горла. Из той черной дыры в груди. По щекам поползло что-то горячее. Слезы? Но у мертвецов нет слез. Это была грязь. Или кровь. Или просто иллюзия.
Я собрал обрывки нот, трясущимися руками пытаясь сложить хоть один лист. Пальцы не слушались. Бумага рвалась. Все было уничтожено. Как наша жизнь. Как я.
«…помоги…» – ее голос в голове, слабый, как дыхание мотылька.
Чем? Я был здесь. В нашем доме. В пепле нашего счастья. Я был разбит. Мертв. Беспомощен. Я не мог даже подняться с колен. Ярость, которая вела меня от канала, испарилась, оставив только ледяную, всепоглощающую пустоту и вину. Глубже, чем сломанные ребра. Острее, чем сапог Мордана.
Я сжал обрывки нот в кулак. Бумага впилась в ладонь. Не больно. Я уже не чувствовал такой боли. Я чувствовал ее. Ее боль. Ее страх. Ее отчаяние там, в каменном чреве Маяка. И пока я здесь, валяюсь в пыли, они делают с ней…
Новый звук ворвался в мою голову, перекрывая ее стон. Не голос. Хор. Тот самый, из канала. Но теперь яснее. Ближе.
«…слабак…»
«…лежишь в пыли… пока она страдает…»
«…вставай…»
«…вставай, ТРУС!»
«…ОТОМСТИ!»
Их шепот, сперва тихий, как шорох крыс за стенами, нарастал. Сотни голосов. Тысячи. Утонувшие. Запытанные. Проданные. Их ярость, их неутоленная жажда мести хлынула в пустоту внутри меня, как черная смола, заполняя трещины, склеивая осколки. Она не была моей. Она была их. Но она давала силу. Жгучую. Темную. Нечеловеческую.
«Встань, Проводник! – загремело в черепе. – Встань и ВЕДИ НАС!»
Их коллективная воля подняла меня. Ноги, чужие и тяжелые, выпрямились. Я стоял посреди разрушенного гнезда, сжимая в одной руке обломок грифа, в другой – смятые, кровавые обрывки наших с Ирой нот. Я больше не плакал. Не мог. Они не давали.
Я посмотрел на разбитую кружку. На смайлик, расколотый пополам. На хаос, оставленный Гробманами. На свое отражение в осколке зеркала на полу – искаженное, нечеловеческое, с горящим в тени глазом.
Пустота сменилась. Не яростью. Ледяной решимостью. Острее сталила. Тверже гранита.
Я повернулся. Отбросил смятые ноты. Они были прошлым. Пепел.
Шагнул к двери. Хор завыл одобрительно. «Да! Да! К МЕСТИ!»
На пороге я остановился. Оглянулся в последний раз. На темную, холодную конуру, которая уже никогда не будет домом. На разбитый смайлик.
«Иду, Ира», – прошептал я. Голос был чужим. Голосом Хора. Голосом Септима. Голосом самой Смерти. «Обещаю. Они заплатят. Все.»
Я вышел, хлопнув дверью. Звук пустого замка щелкнул за спиной, как последняя точка в умершей жизни. Туман принял меня в свои холодные объятия. Обломок гитары в моей руке издал тихий, надтреснутый звук. Не нота. Первая капля крови грядущей бури.
Туман Септима стал моей второй кожей, липкой и ледяной. Он скрывал мои шаги – тяжелые, неровные, как походка ожившего трупа – и мои раны, но не мог заглушить их. Два хора звучали в моей разбитой голове, сплетаясь в адскую симфонию:
Ее. Иры. Стон, превратившийся в тонкую, непрерывную нить агонии. Он вибрировал где-то в районе виска, постоянный, изматывающий, как капающая на рану вода. «…боль… темно… холодно… Леша… где…» Каждое смутное слово – нож в и без того разорванную душу. Я чувствовал ее слабеющий пульс жизни где-то в каменном чреве Маяка, как слабый радиосигнал сквозь помехи.
Их. Хор Мертвых. Он был громче, настойчивее, заполняя пустоту, оставленную сломанными ребрами и разбитой жизнью. Шепот превратился в гул, в набат. Тысячи голосов требовали, торопили, подталкивали: «…вперед… к докам… Глеб… его кровь… начало…» «…он их пес… пес Мора…» «…отомсти за Лиду… за Витька… за всех, кого он бросил в трюмы…» Их ярость была топливом, вливающимся в мои онемевшие мышцы. Их коллективная память рисовала карту в моем сознании – грязные доки «Черных Слез», где Глеб, бывший портовый грузчик, ставший тупым орудием Мордана, патрулировал ночью.
Путь был кошмаром. Каждый шаг отзывался скрежетом костей в груди. Легкие горели, вытягивая из тумана не воздух, а ледяную влажную грязь. Я спотыкался о невидимые под липкой жижей камни, падал, разбивая колени о брусчатку, и поднимался снова, гонимый ее стоном и их неумолимым шепотом. Обломок гитары в моей руке был не просто куском дерева. Он был антенной, проводником. Через него я чувствовал вибрацию города – страх, гниль, металлический привкус насилия, исходивший от Доков. И слабый, отчаянный импульс ее жизни, как маячок в кромешной тьме, указывающий на Маяк. Долгий путь… Так долго… А она там…
Доки «Черных Слез» были входом в преисподнюю Септима. Гигантские, ржавые скелеты судов, вросшие в гнилую воду канала. Запах рыбы сменился смрадом мазута, гниющей древесины и… чем-то сладковато-тошнотворным, витавшим вокруг одного из заброшенных складов. Их склад. Хор зашелся в ненавистном шепоте: «…там… заперты… как скот… ждут ножа…»
Именно там, под навесом, освещенным тусклым, мерцающим фонарем, маячила фигура. Глеб. Человек-гора, хотя и поменьше Мордана. Плечи, как у быка, шея, вливавшаяся в туловище без намека на талию. Лицо – сплошные бугры синяков и шрамов, маленькие свиные глазки, тупо вглядывающиеся в туман. В руке – тяжелая дубинка с шипами, свисающая, как продолжение его кулака. Он прислонился к ржавому контейнеру, жуя что-то, его дыхание клубилось паром в холодном воздухе. Рядом валялись пустые бутылки из-под дешевого самогона.
«…мозги пьяные… тупой как пробка… но сильный… как бык…» – пронеслось в Хоре, сопровождаемое вспышками чужой боли – ударов этой дубинкой, криков, хруста костей. Глеб был стражем ворот. Первым камнем на моем пути. И первым долгом Хора.
Я вышел из тумана. Не прячась. Медленно. Шаркая ногами по скользким доскам причала. Моя фигура, закутанная в грязное, рваное пальто, с лицом, скрытым тенями капюшона и синяками, должна была казаться призраком или пьяным бродягой.
Глеб насторожился. Оттолкнулся от контейнера, тяжело вставая во весь рост. Дубинка приподнялась.
«Эй! Козел!» – его голос был хриплым, как скрип ржавых петель. – «Шляешься не по делу? Это частная территория! Проваливай, пока цел!»
Я не ответил. Продолжал идти. Шаг за шагом. Сжимая обломок грифа. Хор в голове завыл громче, настойчивее: «…его кровь… его боль… ОТДАЙ НАМ…»
«Ты глухой, урод?» – Глеб шагнул навстречу, его тупое лицо исказилось раздражением. – «Я щас тебя…»
О проекте
О подписке
Другие проекты