Глава II

– Лошади из Полыки?

Такой вопрос советник Шимчик обратил в пространство, выйдя на крыльцо станции. Носильщик тащил за ним два чемодана и тюк с постельным бельем.

Не получив ответа, советник повторил вопрос громче, но компания юных зевак восприняла его с полнейшим равнодушием.

Спроси Шимчик кого-нибудь из них лично, он моментально получил бы всю необходимую информацию, но поскольку вопрос был обращен в пространство, парни смотрели на советника как на бесплатное представление.

– Вот как голосит! – даже воскликнул младший из них, ковыряя в носу.

Это раздосадовало советника, и он покраснел. Но тут же остыл и успокоился… как вдруг кто-то толкнул его сзади.

– Прошу прощения, – сказал он, оглядываясь. – Поосторожнее, будьте так любезны! Вы задели меня сумкой.

– Что? Я? Вас? Сумкой? Ах, тысяча извинений! – воскликнул профессор, ибо это именно он случайно толкнул Шимчика в спину своей сумкой. – О, кого я вижу! Панна Майя! Господа, позвольте вас представить. Пан… как же это… Шимон…

– Советник казначейства Шимчик, – представился советник и добавил: – Я телеграфировал о своем приезде.

– Тысяча извинений. Шимчик. А это пан Миньчик… Он по части тенниса…

– Прекрасно! – сказала панна Охоловская, по очереди протягивая мужчинам руку. – Мы все поместимся, для вещей есть отдельная бричка.

Подъехал экипаж, они с профессором уселись сзади, а советник с Вальчаком устроились на скамье. Грязная дорога вела сквозь редкий лес; за ним то и дело открывалась плоская равнина, печальная и широкая.

Солнце уже село, от тишины звенело в ушах. Все молчали. Леса́ ни на миг не исчезали из поля зрения, хотя теперь путники катили по лугам; кое-где виднелись низкорослые деревья.

– Что за места! – произнес наконец советник.

– Да, глушь, бедность и тоска, – рассмеялась барышня, и Вальчаку показалось, что смех этот ему знаком. Он внимательно посмотрел на нее. Майя говорила очень тихо, то ли из кокетства, то ли по другим причинам, но это придавало ей некоторую таинственность. Однако… откуда он знает этот смех? Кто из его знакомых так смеется? Внезапно и без всякой видимой причины сердце у него забилось.

«Что за черт?» – подумал юноша.

Темнело, и вуаль надвигающейся ночи постепенно окутывала кроны деревьев… Большая луна поднималась над лугами. Вдали, в деревне, лаяли собаки. Вальчак не мог избавиться от чувства странного беспокойства, он напрягал зрение, пытаясь преодолеть опускающийся мрак, и вдруг юноше показалось, будто он видит сон… Огромная старинная карета (какие уже лет сто как вышли из употребления), запряженная четверкой лошадей, с грохотом, скрежетом и лязгом, едва не задев их, с невероятной скоростью промчалась мимо и исчезла в клубах пыли.

– Что это было?! – воскликнул советник.

Профессор высунулся и с любопытством посмотрел вслед удаляющейся карете.

– Это князь из Мыслочи, – сообщил он.

– Да, – сказала Майя. – Он, бедняжка, тоже возвращается из Варшавы. Вы ведь не знаете главной достопримечательности этих мест, – обратилась она к советнику. – Мыслочь находится в нескольких километрах от Полыки. Мы едем сейчас по владениям князя.

– Но почему он пользуется таким средством передвижения? Словно при царе Горохе! – удивился Шимчик. – Ведь это неудобно и шумно.

– Почему? Да потому что он чокнутый! – воскликнул профессор. – Вот почему, голубчик вы мой! Старик с незапамятных времен чудит, и это еще мягко сказано. Меня удивляет, что князь вообще выбрался в Варшаву, он ведь обычно носа из своей фортеции не кажет. Пан Генрик, должно быть, с ним натерпелся, – обратился он к панне Охоловской.

– Еще бы, – ответила та. – Генрику с трудом удалось уговорить князя, но дела того требовали. В Варшаве он Генрика ни на шаг от себя не отпускал.

– Смотрите, смотрите, голубчик! – воскликнул профессор, обращаясь к советнику. – Отсюда виден замок, хотя, наверное, сейчас слишком темно, чтобы что-то разглядеть.

Но луна уже заливала своим светом бескрайние равнины, кое-где отмеченные причудливыми силуэтами деревьев. В бледном сиянии что-то белело – это Мухавец медленно и лениво катил свои воды по долине, едва продвигаясь вперед и образуя огромные разливы…

Обширную водную гладь, открывшуюся взору советника, можно было бы назвать озером, если бы из нее в самых неожиданных местах не торчали камыши, тростник и лоза. Больше, чем озеро, это напоминало наводнение или скопление отдельных прудов. Кое-где суша и вода смешались настолько, что трудно было понять, какая стихия здесь главенствует.

Удивляло в этом безнадежно плоском пейзаже присутствие высокого холма, что вырос неведомо откуда и как и теперь возвышался над залитой водой равниной. Но еще больше поражало величие строения, располагавшегося на вершине этого холма.

Деталей Шимчик, который, впрочем, был близорук, не различал, однако же ощущал присутствие каменной громады – из нее вздымалась вверх столь же исполинская башня, насчитывавшая около шести этажей, с полуразрушенной и изъеденной временем верхушкой. Она царила над всем пейзажем, одинокая, величественная, властная… Подножие замка постепенно окутывал туман.

– До чего грандиозное сооружение! – воскликнул советник.

– Еще какое! – отвечал профессор. – Сто семьдесят ветхих комнат, залов и так далее и тому подобное! Но для историка искусства это не представляет никакой ценности. Эклектика, понимаете, голубчик? Разруха, запустение – типичная господская усадьба в состоянии полного упадка. Польша, да будет вам известно, – продолжал он наставительно, – небогата архитектурными памятниками. В давние времена здесь стояли великолепные замки, но почти все они были разрушены во время шведских войн, а уцелевшие погубили небрежность и бескультурье их владельцев. Сколько памятников архитектуры просто разобрали, чтобы использовать камень для строительства!.. Теперь самым красивым замком в Польше считают Ланьцут. Но Ланьцут – дитя, сопляк с короткой памятью! Да, там есть роскошь, оранжереи, мраморные конюшни и бог знает что еще, но патины – патины нет! История Мыслочи хотя бы насчитывает шесть столетий!

– Шесть столетий? – удивился советник. – В здешних краях?

– Да, – ответил профессор. – Это был еще древний град князей Гольшанских-Дубровицких. Здесь с незапамятных времен располагалось поселение… Этот замок, – добавил он не без нотки ностальгии, – может похвалиться славными страницами своей истории, но теперь… теперь это просто куча камней и больше ничего, да, вот оно как! Меланхолическое пристанище безумца и могила угасающего рода… Там уже сто лет живут одни сумасшедшие.

Они снова въехали в лес. Сделалось темнее, поскольку лунный свет лишь изредка пробивался сквозь ветви, и безмерная тоска сжала сердце Вальчака. К тому же его вдруг охватило такое беспокойство, что он едва сдержался, чтобы не выпрыгнуть из экипажа и не скрыться в чаще.

Печаль этих мрачных мест передалась и профессору – он умолк, и лишь советник продолжал рассуждать о типично польских пороках, а именно об анархии, неряшестве и неопрятности, а также об отсутствии надлежащей заботы и организации в деле сохранения памятников былого. На него никто не обращал внимания, поскольку все прислушивались к лесу, к прошлому, а может, и к своим собственным тайным тревогам.

Внезапно панна Охоловская обратилась к Мариану:

– Мы будем играть! – заявила она.

– Разумеется! – ответил тот и рассмеялся.

Показалось ему или она действительно взглянула на него очень внимательно? Да, он поймал ее изучающий взгляд, украдкой скользнувший по его лицу. Вальчаку пришло в голову, что, возможно, она заметила его манипуляции с письмом, – но нет, не может этого быть, она ведь спала.

Тогда отчего же она так его рассматривает?

Юноша очнулся от своих дум, когда профессор объявил:

– О, подъезжаем.

И экипаж вкатился через ворота на просторную лужайку, где вновь прибывших немедленно окружили собаки.

Усадьба в Полыке представляла собой большой старый дом с характерной высокой крышей и маленьким крылечком. Мариан отошел в сторону, ожидая, пока закончатся первые любезности и приветствия.

– Ага, – сказала наконец пани Охоловская, которой Майя что-то шепнула. – Прекрасно, что вы приехали. Моя дочь уже давно о вас мечтает. Марыся, проводи господина наверх и отнеси ужин в его комнату.

Она приязненно протянула юноше руку и исчезла вместе с остальными гостями.

Вслед за девушкой, державшей в руке свечу, Вальчак поднимался по узким скрипучим ступеням. «Его комната» оказалась крошечной каморкой на чердаке. Горничная была необычайно опрятна и, несмотря на юность, рассудительна. Она сказала:

– Вот таз и вода, а полотенце я сейчас принесу. Если вам что-то понадобится, пожалуйста, звоните, но, кажется, здесь и так все есть.

– Много у вас постояльцев? – спросил Вальчак, садясь на кровать.

– Да нет… Кроме тех, что приехали сегодня, еще одна докторша из Львова и еще одна дама. Сезон только начинается.

Она пожелала ему спокойной ночи и вышла. Вальчак шагнул к окну и попытался его открыть, но поддалась только форточка. Старые деревья в парке легонько шелестели, а сразу за ними начинался лес, безмолвный и глухой. Мариан снова ощутил тревогу. Ему казалось, что он зря сюда приехал и что еще не поздно сбежать, хоть бы даже и пешком. Но куда ему возвращаться? Вся его прежняя жизнь была цепью случайностей.

В десятилетнем возрасте он случайно стал подавать мячи в люблинском теннисном клубе. Отец, по профессии слесарь, был рад этой «должности» сына, который нередко приносил домой больше чаевых, чем он сам получал за день тяжелой работы. Мальчикам в клубе полагалось небольшое вознаграждение за каждый час игры, но нередко кто-нибудь из клиентов побогаче давал сверху пятьдесят грошей, а то и целый злотый. Правда, Мариан вскоре научился оставлять эти дополнительные доходы при себе.

Отец, заметив, что суммы уменьшились, но не имея возможности контролировать сына, начал его лупить, отчего мальчик только еще больше утвердился в решении прятать деньги от родителя. Мариан возненавидел его и даже под страхом смерти не отдал бы ему ни гроша. Он подрастал, и с каждым годом отношения с отцом ухудшались. Парень приспособился не ночевать дома, спал у друзей, а домой – где почти всегда получал головомойку – являлся раз в несколько дней.

В клубе же – красивые корты, посыпанные красной крошкой, солнце, господа и дамы в белых одеждах, шутки, возгласы, веселье – ах! Мариан освоился, выучился при помощи озорных шуток и доли наглости выманивать чаевые, а в перерывах между сетами брал у игроков ракетку и пробовал делать основные удары. Стареющий тренер и управляющий клубом в одном лице, Мечковский заметил способности мальчика и решил выучить его на тренера. Он выдал ему в постоянное пользование видавшую виды ракетку. К шестнадцати годам Вальчак уже умел правильно подавать мячи начинающим любителям «белого спорта» и часами тренировал школьников и гимназисток. Он также научился натягивать струны на ракетках и преуспел в умении тянуть с гостей деньги, внушая им, будто они обладают необыкновенным талантом.

Когда же его отец уехал в провинцию на заработки, мальчик окончательно перебрался к Мечковскому. Он стал подрабатывать в клубном ресторане, а точнее, в закусочной, которую Мечковский постепенно и незаметно превращал в «ресторан» – и не только для членов клуба.

Но Вальчак пустился во все тяжкие – и на корте, и в ресторане. Ему наскучило тренировать дилетантов, он хотел играть сам – и начал больше заботиться о собственной игре, чем о партнере, «добивая» мячи убийственными драйвами, вместо того чтобы аккуратно подавать их сопернику, да и вообще сделался неприятен, упрям, непослушен, угрюм, недоволен, капризен. Он скучал. Почему – и сам бы не сумел объяснить. Ходил в кино, читал дешевые бульварные романы и мечтал о другой жизни. Ему казалось, что он лишь теряет здесь время – один час за другим; что вместо того, чтобы болтаться у Мечковского, он мог бы что-то сделать: куда-то поехать, что-то начать, придумать что-нибудь такое, что позволило бы ему наконец достичь чего-то большего…

По вечерам на него иногда накатывала такая тоска, что буквально хотелось руки на себя наложить. Юноше чудилось, будто он тратит себя впустую и может бесследно исчезнуть. Он почитывал «Спортивное обозрение», знал на память имена всех выдающихся игроков и представлял себе их заграничные вояжи, турниры, успехи, овации… Почему, черт возьми, он должен сидеть в провинциальном городишке, в жалком клубе, вместо того чтобы путешествовать и побеждать, как они? Да, у них был талант – они были настоящими игроками… А он, хоть и обыгрывал всех местных неумех, настоящей игры в глаза не видел.

Вальчаку настолько все опостылело, что, когда знакомый инженер предложил ему съездить на пару недель в Полыку, юноша моментально согласился и стал умолять Мечковского отпустить его. О панне Охоловской в «Спортивном обозрении» писали как об одной из наиболее перспективных теннисисток молодого поколения.

– Я бы хотел поехать! – упрашивал он Мечковского. – Она же сидит в деревне, там в округе никаких игроков нет, играть ей не с кем! Буду ее тренировать и ракетки чинить, да еще и на всем готовом. Какие-то несчастные две недели вы без меня точно справитесь! Хоть что-то новое!

Так он вырвался из города… А теперь, глядя в окно на неподвижные деревенские липы, начинал жалеть, что вырвался. Может, эта старая усадьба, а может, печаль, какой веяло от этих глухих мест, рождали в нем беспокойство и какое-то странное чувство горести. Он вспоминал все, что случилось с ним в дороге: загадочное восклицание князя, письмо, которое он прочитал, сон панны Охоловской, ее смех, ее взгляд, деньги, спрятанные где-то здесь, в шкафу… и сам не понимал, что же могло так его взволновать.

Вальчак сладко потянулся – так, что суставы хрустнули. А-а-ах! – и тихо, беззаботно рассмеялся при мысли о неожиданных событиях, великое множество которых еще ждет его в жизни.

В этот самый момент панна Охоловская в своей комнате, полураздетая, тоже потягивалась – с такой же улыбкой на губах, размышляя о некоторых своих планах и проектах на ближайшее будущее. Поднялся легкий ветерок, и липы за окном зашумели.

На следующее утро Вальчак и панна Майя медленно шли по лужайке к теннисному корту, откуда уже доносились голоса детворы, которую позвали подавать мячи. День был чудесный, безветренный, только белые перистые облачка плыли по бледно-голубому небу.

Оба были в белых теннисных костюмах, у каждого под мышками две ракетки.