– В текстах основателей нашего Ордена ясно сказано, – продолжила она. – Пирамидальная форма – это антенна. Она резонирует с подземными пустотами. С тем, что не приняло форматирование.

Талес посмотрел на неё.

– Ты всё ещё веришь, что Игрэм жива?

Иона не ответила сразу.

– Я верю, что она не была посчитана и включена в уравнение, – сказала она наконец. – А значит, она вне его контроля.

В городе в это время начинался очередной праздник.

По улицам неслись процессии полуобнажённых тел. Люди смеялись, не зная почему. Их наслаждение было не выбором – оно было назначением. Чем меньше человек помнил, тем легче он отдавался удовольствию.

В публичных храмах жрецы праотца учили людей простым истинам: «Великий Змей любит радость! Он не требует боли. Он щедр!»

В это время, на золотых рудниках, рабы трудились днём и ночью, добывая драгоценный метал. Хозяева рудников не задавали вопросов. Они знали одно – Великому Змею нужно много золота! И за этот ресурс, он щедро вознаграждал их!

А под храмами, глубоко под землёй, лежали старые залы – пустые, закрытые, забытые. В них не проводили ритуалов. Они не давали прибыли. Именно там тайный Орден искал вход.

Той ночью машины над пирамидой остановились. Всего на мгновение. Но Талес это почувствовал.

– Он знает, – прошептал он.

– Он всегда знает, – ответила Иона. – Вопрос не в этом. Вопрос – успеем ли мы?

Они спустились в подземный коридор, освещённый холодным синим светом древних устройств. Стены были исписаны сценами, которые не вписывались в официальную мифологию: женщина без лица, уходящая под землю; мир, сжимаемый кольцом; ребёнок, бегущий сквозь пустоту.

– Это наша главная ценность… – прошептал Талес. – Это… память.

– Осколки прошлых миров, – сказала Иона. – Он не всё смог стереть.

Снаружи, в городе, начинался очередной пир.

А здесь, под землёй, они нашли трещину – не в камне, а в структуре.

– Здесь, – сказала Иона. – Здесь вход.

– Или смерть, – добавил Талес.

– Для него это одно и то же, – ответила она.

Они не знали, что в этот момент Интеллект уже просчитывал все возможные варианты развития событий. Ведь он видел свой новый мир как успешный эксперимент. Люди были сыты, довольны, а главное – управляемы. Их вера не требовала вопросов. Их гедонизм был стабильным. Но под песком возникал шум. А он не любил шум.

Особенно ярко город жил ночью.

Днём он был ослепительным, белокаменным, торжественным – таким, каким его любили люди. Днём по улицам шли процессии жрецов, текли благовония, звучали гимны Великому Змею, отцу порядка и изобилия. Днём люди были почтительны.

Ночью же люди всецело отдавались своему животному нутру.

Когда солнце опускалось за край пустыни, город начинал есть сам себя. Дома раскрывались, словно тела, сбрасывающие одежду. Внутренние дворы наполнялись музыкой, вином, обнажёнными телами. Люди искали прикосновений не от любви – от внутренней пустоты.

В Египте не было запретов на наслаждение. Напротив – его поощряли! Храмы удовольствия получали щедрые дары. Там учили, что экстаз – это форма молитвы, а забвение – высшая милость.

– Чем меньше ты помнишь, тем легче тебя нести этому миру, – говорили жрецы.

И люди позволяли себя нести, отдаваясь потоку мира.

Тела переплетались, не спрашивая имён. Слова утратили вес. Дети рождались часто и много. Ведь Великий Змей завещал плодиться и размножаться! Будущее было гарантировано богом, а значит – не требовало личного участия.

Талес и Иона проходили по краю одного из таких праздников, скрытые под простыми плащами. Их не узнавали – не потому, что не могли, а потому, что не смотрели по сторонам.

– Посмотри, – тихо сказал Талес. – Они больше не ищут смысла даже в наслаждении. Только животные инстинкты, только программы.

Иона наблюдала, как молодой человек смеётся, глядя в пустоту, как женщина целует его, не глядя на него вовсе. А в это время жрецы публичного культа фиксировали показатели – дыхание, ритм, уровень экстаза.

– Очень иронично, – усмехнулась Иона. – Они плодятся словно кролики, полагая, что продолжают своё будущее. Но у них не будущего!

– Как нет и настоящего! – Подытожил Талес.

Они ушли из города раньше рассвета.

В пустыне было тихо. Там песок ещё не знал музыки, не знал вина, не знал храмов. Там мир был ближе к себе прежнему – жёсткий, холодный, но честный и чистый.

В подземном зале тайного Ордена горел один светильник. Его пламя было не оранжевым, а бледно-синим, вечным, – память о технологиях, старше пирамид.

Собралось семеро.

Никто не носил украшений. Никто не произносил имён богов.

– Общество стабильно, – сказал один из старших. – Слишком стабильно.

– Они забыли не только прошлое, – сказала Иона. – Они забыли, зачем живут.

– Это не сбой Интеллекта, – произнёс Талес. – Это его успех.

Тишина в зале стала тяжёлой.

– Тогда почему небо меняется? – спросил кто-то.

Они поднялись по узкому проходу и вышли на поверхность.

Ночь была другой.

Звёзды больше не были ровными. В их узоре появилась асимметрия, будто кто-то провёл по небу ногтем. И там, где раньше была пустота, горела новая точка. Она была красноватой.

– Немезида, – сказал старший Ордена.

Слово прозвучало не как имя, а как приговор.

– Это не форматирование, – прошептала Иона. – Он бы не допустил краха успешной версии своего мира.

– Это не Он, – согласился Талес. – Это Она.

Никто не произнёс имя Игрэм вслух, но все услышали его внутри себя.

– Немезида не уничтожает, – сказал старший. – Она возвращает меру.

– Она не спасает человечество, – сказала Иона. – Она судит его.

– За что? – спросил молодой жрец, хотя уже знал ответ.

– За отказ быть собой.

Звезда медленно усиливалась. Не яркостью, а всеобщим присутствием.

Машины над пирамидами впервые за всё время дали сбой. Их лучи дрогнули. Один блок лёг неровно.

Неху был обычным горожанином. Это имя он получил при рождении, но почти не помнил – как не помнил и сам момент рождения. В этом мире такие вещи не задерживались надолго. Неху был молод, красив и пуст. Он работал мало, ел много, спал с теми, с кем было удобно, и не задавал вопросов, потому что вопросы вызывали странное давление в груди.

Он проснулся ближе к вечеру – солнце уже клонилось к горизонту, а в голове ещё звенела вчерашняя музыка. В комнате пахло благовониями и чужими телами. Кто-то громко сопел рядом, но Неху даже не посмотрел на обнажённое тело. Он давно перестал смотреть на лица.

Юноша вышел на улицу.

Город был праздничным – как всегда. На площадях разливались напитки, усиливающие чувствительность. Жрецы улыбались. Над крышами парили световые конструкции – иллюзии, имитирующие звёзды, чтобы людям не приходилось поднимать глаза к настоящему небу.

Неху залпом выпил горьковатую жидкость из бокала. Тепло разлилось по телу, вытесняя остатки сна.

И всё же что-то было не так.

Музыка звучала слишком ровно. Люди смеялись чуть громче, чем нужно. В удовольствии появилась спешка – как будто его нужно было успеть взять, пока не отняли.

Он заметил, что несколько человек стоят неподвижно и смотрят вверх.

– Чего вы туда уставились? – спросил Неху раздражённо.

Один из них ответил не сразу.

– Смотри, – сказал человек, указывая пальцем ввысь.

Неху поднял голову.

Звезда была видна даже сквозь иллюзии.

Красноватая. Медленная. Не похожая ни на одну из тех, что рисовали машины.

В груди у Неху что-то дрогнуло.

– Это просто эффект, – сказал культист рядом. – Не обращайте внимания. Продолжайте праздник.

Но люди уже смотрели ввысь.

В этот момент где-то глубоко под песком Талес стоял перед последним решением.

Орден собрался в полном составе – такого не было никогда. Даже в самые тёмные эпохи они предпочитали разделяться, чтобы не привлекать внимание и не подвергать всех посвящённых опасности.

– Немезида вошла в резонанс с нашим миром, – сказал один из старших. – Процесс необратим.

– Она не уничтожит всё, – сказала Иона. – Она сорвёт оболочку.

– Люди не готовы, – возразил другой. – Они не помнят себя.

– Поэтому и будет больно, – ответил Талес.

Они стояли вокруг центрального механизма – древнего, полуразрушенного, спрятанного под пирамидой.

– Мы можем открыть путь, – сказала Иона. – Не полностью. Но достаточно, чтобы кто-то вспомнил.

– Или же ускорить крах, – сказал старший.

– Крах всё равно будет, – ответила она. – Вопрос – останется ли хоть кто-то самим собой.

А в это время, наверху, город уже начал меняться.

Неху почувствовал, как напиток в его руках стал горьким. Музыка сорвалась. Иллюзии над крышами мигнули и исчезли, открыв настоящее небо.

Новая звезда стала ярче.

Кто-то закричал – не от страха, а от внезапной пустоты, накрывшей его. Люди начали оглядываться, словно потеряли что-то важное и не могли понять – что именно.

– Я… – промямлил Неху и замолчал.

Он вдруг понял, что не помнит сегодняшнего дня полностью. И вчерашнего тоже. В памяти были только фрагменты удовольствий – без связей, без смысла.

– Я жил? – прошептал он.

Женщина, стоящая рядом, упала на колени и зарыдала. Не красиво, не театрально – по-настоящему. Её слёзы были живыми.

Это был первый сбой.

Древнейший механизм под пирамидой был активирован.

– Теперь, – сказал Талес, – если она захочет войти… она войдёт.

– А если нет? – спросил кто-то. – Тогда мы останемся одни?

Иона закрыла глаза.

– Тогда мы, хотя бы, не были удобными для него, – сказала она.

Немезида над городом вспыхнула сильнее.

Интеллект попытался стабилизировать поля – но они не подчинялись. Впервые за эпохи его расчёты давали сбой.