Глава 3. Сомнения

Так случилось и на этот раз. Перед ним, изредка промокая краешком салфетки уголки прекрасных серо-голубых глаз, сидела молодая симпатичная девушка. По возрасту уже не девочка-бутон, но женщина, раскрывшийся цветок в самом начале своего цветения.

Они разговаривали долго. И про её претензии к самой себе. И про то, что родители совсем не одобряют её визит в клинику, хотя и готовы взять на себя большую часть стоимости предстоящей операции.

И про то, что молодого человека и подруг, способных отговорить от намеченного шага, у неё нет. И о том, что именно её недостатки, так бросающиеся, по её убеждению, всем в глаза, сделали её жизнь такой одинокой и несчастной. Она пришла к нему изменить себя, чтобы через дарующий красоту скальпель хирурга стать достойной чьей-нибудь любви.

Она действительно верила в то, о чём говорила. И, похоже, выстрадала каждое слово. В уголках её глаз стояли слёзы, которые она пыталась незаметно промокнуть.

Видя наполненные горькой влагой серо-голубые глаза, он по-отечески пожалел её. Ну, надо же… «Что же вы сами так себя мучаете? – думал он. – Бедные, страдающие девочки, непонимающие своей истинной притягательности и красоты. Да сколько мужчин, наверное, сохнут по тебе, считая совершенством и даже в мечтах не осмеливаясь приблизиться к обожаемому идеалу. А идеал тем временем упорно расшатывает свою психику, по капле, изо дня в день, вгоняя себя в депрессию».

И одновременно ещё одна мысль. Совсем о другом. Наверное, они хорошо смотрелись бы вместе. Эта пациентка и его внук. Неожиданная мысль. Приятная мысль. Может, действительно, их познакомить? Деликатно, не в лоб, а как бы случайно устроить встречу. Он бы понравился ей. Да и она ему, пожалуй, тоже. Что-что, а про его вкусы и предпочтения по отношению к прекрасному полу доктор знал хорошо. Сколько всего было сказано-пересказано, обсуждено и проговорено на той самой кухне. Такая ему бы точно приглянулась. А там, как пойдёт. Не дети, сами разберутся. Может, и будут счастливы вместе.

– Нет, я не передумаю, доктор. Я всё решила.

Слёзы высохли. Голос уверенный, хоть и дрожит немного. Такая не отступит.

– Хорошо, – он поправил очки и взял в руки папку со стола. – Тогда я должен кое о чём предупредить вас. Проинформировать о некоторых деталях предстоящей операции. Считайте это вводным инструктажем. После чего вам нужно будет подписать вот это (на стол перед девушкой лег многостраничный бланк договора), и затем уже можно будет назначить время операции.

Девушка углубилась в изучение договора, а он тем временем продолжал:

– Вы, наверняка, долго готовились к этому визиту. Думали, сомневались, советовались. Узнавали мнение тех, кто уже проходил подобные хирургические вмешательства. И что же они вам рассказали?

– Они были счастливы. Они с таким восторгом отзывались о вас, доктор. С благодарностью. И самое главное, те, с кем я разговаривала, в один голос уверяли, что после операции у них начиналась совсем другая жизнь. Им как будто выдавался чистый лист бумаги, на котором вдруг начинали проявляться новые строчки. Строчки жизни намного более счастливой и радостной, чем та, которая была у них прежде. Доктор, я уверена… Я чувствую, что после операции меня ждёт что-то очень-очень хорошее.

– Конечно, вне всяких сомнений. А про саму операцию они что-нибудь вам рассказывали? Про болевые ощущения, например. Про неудобство первых недель и месяцев восстановления, когда всё тело как чужое – опухшее и не слушается, но при этом исправно болит и ноет.

– Нет. Про это мы не разговаривали. Да это и неважно. Я готова потерпеть боль. Любую боль. Да и что такое физическая боль на фоне той душевной, которую я переживаю каждый день, каждую минуту, зная, что я лучше, красивее той, которой родилась. Помогите мне, доктор, пожалуйста. Прошу вас.

– Не плачьте. Я помогу. Но вам, действительно, не всё рассказали. Правда в том, что операция – это лишь мала часть предстоящего вам испытания. Сама операция, конечно, будет проходить под наркозом. Но дальше, после операции… Современная анестезия в состоянии купировать и значительно более острые проявления боли, чем те, которые предстоят вам в послеоперационный период. Но, увы, при этом пациент в каком-то смысле перестает полностью быть собой. Значительную часть работы за него выполняют обезболивающие. Это допустимо, и даже желательно, в случае большинства других хирургических вмешательств. Но только не при операции, которую хотите пройти вы. Согласившись на внешнюю защиту от боли, которую дают новейшие препараты, вы утратите важнейшее право своей личности – право прочувствовать и прожить все этапы трансформации. Внутренне пройти путь от себя – до операции, к себе – после.

– А что же такого особенного в этой операции?

– Девочка моя, вы позволите мне так обращаться к вам? Я оперирую уже очень и очень давно. Через мои руки прошло столько людей, что приезжая в какой-нибудь незнакомый город или страну, я обязательно встречаю несколько своих бывших пациентов. Я не всегда помню их лица, а уж тем более – имена, но тела, которых коснулся мой скальпель, я запоминаю навсегда. Так вот, я не только оперирую, но и наблюдаю за тем, как проходит восстановление. Красота – это не просто определённые пропорции черт и линий вашего тела. Это, если можно так сказать, ключик, открывающий дверь к тому или иному типу человеческого счастья.

– И ключи к счастью бывают разными? – поделилась она своей догадкой.

– Разными. И красота бывает разной. Ведь вы красивы. Не когда-нибудь потом, после операции. Вы красивы сейчас. Но вы не осознаете себя таковой, потому что не чувствуете себя счастливой. Потому что ваш ключик открывает одну дверцу, а вам хочется того, что находится за другой. Вы пришли ко мне не внешность менять, но свою жизнь. Вы пришли, чтобы я сделал вас счастливой.

– Счастливой… – как эхо повторила девушка.

– А вот это намного сложнее, чем просто изменить форму носа, разрез глаз или увеличить грудь. Я наблюдал за пациентами и утверждаю. Те, кто спасался препаратами от боли, сопровождающей заживление после операции, как правило, не достигали своей цели. Они выписывались, полностью восстанавливались, дарили медсёстрам коробки конфет, а мне и моим коллегам дорогущие коньяки… но спустя какое-то время приходили к нам вновь. Ещё более несчастными и растерянными, чем в первый раз.

– Почему?

– Они не успевали. Не успевали перейти из внутреннего состояния до операции к тому, кем становились после. Боль – это не просто защитная реакция организма. Это мощнейший энергетический толчок, сдвигающий тектонические плиты нашего сознания. Боль и радость. Страх. Любовь. Это импульсы для наших внутренних изменений. Полностью защитив вас от проживания этих эмоций, спрятав под защитой обезболивающих препаратов, я пойду против золотого правила гармонии. Правила единства формы и содержания. Внешнего и внутреннего… Сегодня вы пришли ко мне, потому что видите себя другой. Не такой, как ваше отражение в зеркале. Вы пришли, потому что в душе болит и кровоточит разлом между этим несоответствием. Мой скальпель поможет совместить лишь внешние признаки мечты и реальности. А вот то, что вы будете чувствовать после операции, будет помогать заживлению разлома в вашей душе. Без этого стать счастливой вы не сможете. Ни с этой, ни с новой внешностью, ни пройдя через десятки подобных операций. Подумайте.

– Это очень больно?

– Больно. Я лишь в самом начале помогу вам запастись силами, чтобы пройти этот путь. Но глубины наркоза надолго не хватит. И как только вы очнетесь от сна, вы будете ощущать всё, что происходит с вашим телом. И боль будет сильной. В каком-то смысле, вы станете страдать даже сильнее, чем ваше тело. Впрочем, теперь, когда вы всё знаете, ещё можно отказаться. Я дам вам телефон моих коллег, которые точно не станут мучить вас такими испытаниями. Они всё сделают профессионально, не сомневайтесь. Но я убеждён, что так они приносят больше вреда, чем пользы своим пациентам. Впрочем, я им не судья.

Она была в растерянности. Зачем? Зачем он пугает её? Возможно, просто испытывает на прочность желания. Но даже если… Даже если всё так, как он говорит. Пусть… Она столько лет ждала этого шанса. Ведь только про него все сходятся во мнении, что в своём деле он – Творец. Почти как Бог, способный сделать человека счастливым.

– Так что вы решаете?

– Я… я согласна. Я хочу, чтобы меня оперировали вы… – она торопливо подписала последний лист договора и облегчённо выдохнула, приняв для себя окончательное решение.

– Ну что ж… Завтра. Двадцать третьего мая, часов в пять-шесть вечера… – он сверился с ежедневником на столе. – Да. Я назначаю операцию на завтра. Приходите в клинику часам к восьми утра. Вас начнут готовить. Ну, и встретимся в операционной. Не переживайте. Постарайтесь хорошо отдохнуть этим вечером и выспаться. Всё будет хорошо!

Уже попрощавшись, она задержалась ещё на пару мгновений, восхищённая видом, открывшимся ей из большого окна его кабинета. На фоне пронзительной лазури майского неба качались лёгкие белые облачка. А ниже, ближе к земле, эфир воздушных расцветок обогащался насыщенными зелёными, синими, красными и жёлтыми мазками расцветшей по весне жизни.

Глава 4. Планета

Поздний вечер. Двенадцать лет спустя. Звёздное небо далёкой страны над головой. Страны-мечты для миллионов и миллионов людей со всего света, коих притягивают бесконечные возможности и богатство этого Рая на Земле. Казалось бы, зачем этой стране, у которой есть всё, что-то красть у него? И всё-таки она украла.

Он крутит в руках телефон, вновь и вновь ввинчиваясь в водоворот своих мыслей. Нет, не хочу. Зачем? Что это изменит? Экран становится ярче вслед за словами его письма к ней.

«…Знаешь, я действительно боюсь того, что в моей душе, в моей памяти связано с тобой. С одной стороны, рад, что ты там. Но с другой… Это как сказка, в которой так и неизвестно, чем всё закончилось. И закончилось ли? Пока не знаешь её финал, ведь можно придумывать любой. Какой хочется. Но если вдруг узнаешь всё, что скрыто, то от этой роскоши возможного уже не останется ничего. Не останется места для любого финала. Только для одного. Но какой он?

…Есть такая концепция, что вся бесконечность вселенной, помноженная на миллиарды лет её существования, нужны только для того, чтобы всё, что имело хоть малейший шанс произойти, – произошло. И в этом пространстве для этого шанса нашлась бы ещё одна своя Земля и ещё одно своё отпущенное время. Я чувствую, что где-то там, есть такая планета и такое время… Где-то там… Где мы с тобой вместе.

Эту планету не разглядеть ни в один телескоп. Но я уже много лет ощущаю, как она скользит по неведомой орбите где-то в холодных глубинах бесконечного космоса. И знаю, что есть лишь одна возможность попытаться увидеть её. Посмотреть в глаза, тебе – в мои, мне – в твои. И, может быть, нам удастся рассмотреть среди совсем других мыслей и забот, среди образов окружающих нас людей и омывающих нас волн чьих-то отношений, эту маленькую, как песчинка, нашу с тобой планету…»

И всё-таки нет! Да… Нееет… Но легкое касание экрана уже делает эти строки недосягаемыми. Теперь они принадлежат хитросплетениям оптоволоконных кабелей, отдалённо напоминающим переплетение их судеб. И, наверное, ещё раньше, чем он осознал свой порыв, свой свершившийся прыжок в бездну, его слова высветились на экране её телефона.

Он не знал точно, где она сейчас. Он не знал, с кем она. Знал только, что она где-то рядом. В этой стране. Чужой для них обоих. В тысячах миль от места, где они познакомились. Стране, так странно вмешавшейся в их сугубо личные отношения. И тогда – двенадцать лет назад. И сейчас, заставив его решиться.

Он ждал, сколько мог. Пока веки не налились тяжестью подступающего сна. Он ждал, что она хоть что-нибудь ответит на слова, долетевшие из их общего прошлого. Но она молчала.

Ему вдруг захотелось оправдаться. Перед собой, пред ней. За то, что он не выдержал этого негласного договора о молчании. Интуитивного согласия, к которому их привели годы и годы попыток сохранить друг для друга пусть призрачный, но шанс. Молчание, как консервант, заморозило их безответные вопросы друг к другу. Но теперь он сорвал эту печать.

«…Я написал тебе ту эсэмэску. И даже отправил. Сам удивляюсь себе… Наверное, всё дело в том, что эта страна для меня как-то неразрывно связана с тобой. Вернее, с тем, что ты уехала тогда в Америку. И уже не вернулась ко мне. Сколько бы мы потом не встречались, сколько бы не пили кофе и не ходили в кино… Ты не вернулась.

…И сейчас, спустя почти двенадцать лет, я хочу рассказать тебе историю наших отношений. Забавно, да? Ведь ты её, конечно, знаешь. Но ты не можешь знать того, как видели её мои глаза. Как живёт эта память в моей душе. Мне бы тоже хотелось посмотреть на это твоими глазами. Обещай, что согласишься на такой обмен. Обещаешь?»

Она молчала. Он ждал.

Глава 5. Анестезия

Холодный свет операционной. Стерильная прохлада кафеля. Стол, который станет ей ложем на время операции. Заботливые руки персонала, завершающего последние приготовления. И его глаза. Мудрые, всё понимающие глаза над белой хирургической маской.

– Вы готовы?

– Да…

– Не бойтесь. Всё будет хорошо. Наркоз!

Сладковатый, немного приторный привкус… Вначале прозрачный, а затем набирающий густоту туман втягивает её в сверкающий коридор, ведущий к счастью. Я смогу… Я вытерплю… Я хочу быть счастливой, даже если ради этого придется пройти через боль… Любую боль… Лишь бы потом… Потом… Потом…

Сон и явь клубились хлопьями тумана, смешиваясь причудливой разноцветной ватой.

Где сон? Где явь? Где я? Кто я? Вспышки воспоминаний. Своих? Чужих?

Тогда тоже было двадцать третье мая. Он заходит в почти заполненное горожанами майское кафе. Единственное свободное место. Напротив девушка. Светлая чёлка. Серо-голубые глаза. У него – чашка кофе. У неё – бокал вина, обвитый тонкими пальцами. Аня. Несколько первых слов. Он записывает свой номер телефона на маленькую жёлтую бумажку с липким краешком, которую она, шутя, приклеивает себе на ладошку, чтобы случайно не потерять. И её номер, который она записывает для него на точно такую же маленькую бумажку…

Она ещё чувствует происходящее вокруг. Гудение аппаратуры. Касание тела чем-то прохладным, возможно, йодными ручейками, прочерчивающими линии, по которым вскоре пройдется жало скальпеля. Но наркоз уже начинает действовать. Её сознание и ощущения становятся всё расплывчатее и отстранённее, а вспышки видений, напротив, отчетливее и ярче.

Он позвонил ей через пару дней. Встретиться сразу не получилось. Помогает маме на даче сажать анютины глазки. Может, потому он и запомнил. Анютины… Глазки… Увиделись только через неделю. Около её института на канале Грибоедова. Она на выпускном курсе. Скоро начнутся госэкзамены. «Привет-привет…» – «А знаешь, как я любила ходить, когда была маленькая?..» – обхватила ладошкой его палец, и они пошли так, взявшись за руки, в сторону Невского.

– Наркоз? – голос хирурга долетел приглушённо.

– Ещё несколько секунд… – пожалуй, это голос анестезиолога. – Начинаю отсчёт: десять, девять, восемь…