Аббревиатуры и сокращения

Б. – Билли (прозвище Вирджинии от Ванессы)

В. или ВВ – Вирджиния Вулф:

ВВ-Д-0 – «Дневники: 1897–1909»

ВВ-Д-I – «Дневники: 1915–1919»

ВВ-Д-II – «Дневники: 1920–1924»

ВВ-Д-IV – «Дневники: 1931–1935»

ВВ-ОЧ-I – «Обыкновенный читатель» (1925)

ВВ-МБ – «Моменты бытия»

ВВ-П-I – «Письма: 1888–1912»

ВВ-П-IV – «Письма: 1929–1931»

КБ-II – Квентин Белл «Биография Вирджинии Вулф. Том II:

Миссис Вулф, 1912–1941»

КМ (КММ) – Кэтрин Мэнсфилд (Кэтрин Миддлтон Марри)

Л. или ЛВ – Леонард Вулф:

ЛВ-I – «Посев. Автобиография: 1880–1904»

ЛВ-III – «Новое начало. Автобиография: 1911–1918»

ЛВ-IV – «Вниз по склону. Автобиография: 1919–1939»

ЛВ-V – «Путь важнее цели. Автобиография: 1939–1969»

М. – Мангуст или Мандрил (прозвища Леонарда и Вирджинии друг для друга)

ЛПТ – Литературное приложение к «Times»

C/o – Care of («через», письмо через посредника, «на имя»)

N&A – Nation & Athenaeum

Предисловие переводчика

Десять лет, охваченные этим томом, вместили почти все события, определившие зрелую жизнь Вирджинии Вулф. В августе 1912 года она вышла замуж за Леонарда Вулфа, а к концу 1922-го выпустила три романа, вместе с мужем основала издательство «Hogarth Press», пережила два особенно тяжелых приступа болезни и Первую мировую войну. За тот же срок изменился масштаб ее писательских замыслов. В начале тома перед нами автор, еще только добивающийся признания и не вполне уверенный в собственных силах; в конце – создательница «Комнаты Джейкоба», уже нашедшая путь к прозе, которая вскоре сделает ее одной из главных фигур модернизма. Однако письма не складываются в историю выздоровления или последовательного успеха – перед нами жизнь, вновь и вновь распадающаяся и собирающаяся вокруг работы, дружбы и брака.

Брак с Леонардом был для Вирджинии важнейшей опорой, но считать его обычной историей спасения было бы неверно. Их союз держался на заботе, интеллектуальной близости, общих нравственных основаниях и способности признавать самостоятельность друг друга. Вирджиния нуждалась в суждениях Леонарда о своих книгах, но не писала под его диктовку. Он понимал значение ее дара и умел не вмешиваться в саму работу, оставаясь рядом, когда требовалась помощь. Она читала его рукописи и серьезно относилась к убеждениям, которые у других могла бы высмеять, а различия не разрушали их близости.

Во время самых тяжелых приступов практическая зависимость Вирджинии от мужа резко возрастала. Леонард занимался врачами, финансами и распорядком, принимал повседневные решения, следил за признаками нового кризиса. Такая роль требовала огромной выдержки и неизбежно ограничивала и его жизнь, и ее свободу. Он при этом продолжал писать книги, работать в журналах и заниматься политикой; к 1922 году стал заметным специалистом по международным и имперским вопросам и даже баллотировался в парламент. Забота о Вирджинии была лишь одной стороной их брака: это был союз двух деятельных людей, каждый из которых сохранял собственную работу и самостоятельность.

Такой взгляд не позволяет свести и самого Леонарда к роли терпеливого хранителя чужого гения. В начале десятилетия он заново устраивал жизнь после возвращения с колониальной службы, без прочного положения и ясной профессии. В последующие годы он писал художественную и политическую прозу, работал в журналах, участвовал в общественных кампаниях и выстраивал новую карьеру. Болезнь Вирджинии требовала от него времени и сил, но не уничтожила его собственных замыслов. Их совместную жизнь поэтому неверно сводить к болезни Вирджинии и заботе о ней: оба писателя старались сохранить время и силы для собственной работы, хотя болезнь и повседневные обязанности постоянно нарушали их планы.

Самые тяжелые кризисы пришлись на 1913 и 1915 годы. Первый сопровождался попыткой самоубийства, второй оказался еще опаснее. В самом томе этим событиям соответствуют прежде всего разрывы: когда Вирджиния не могла писать, переписка прекращалась. Позднейшие легкие или ироничные упоминания о болезни не передают пережитого и не должны приниматься за меру страдания. После выздоровления бессонница, головная боль, грипп, потеря веса и переутомление неизменно вызывали тревогу. Однако было бы ошибкой видеть симптом болезни в каждой резкой фразе Вирджинии или связывать с расстройством ее литературный дар. Хронология этих лет не подтверждает и представление, будто окончание большой книги всякий раз вело к новому приступу. Болезнь отнимала месяцы и даже годы, но Вирджиния всякий раз возвращалась к прерванной литературной работе.

Детей у Вулфов не было. Опасения врачей за здоровье Вирджинии сыграли свою роль, однако теперь едва ли возможно определить, насколько Вулфы сами выбрали бездетность, а насколько приняли ее как неизбежность. Бездетность могла переживаться как утрата, особенно рядом с Ванессой Белл и ее растущей семьей, но одновременно оставляла больше свободы для работы и поездок. Близость к племянникам и племяннице дала Вирджинии особое место внутри семьи сестры: она могла быть взрослой родственницей и участницей детских игр. Письма не позволяют свести этот опыт ни к лишению, ни к удобной плате за творческую независимость.

Первая мировая война присутствует в письмах странным образом: одновременно повсюду и почти нигде. Погибли родственники; друзья были ранены, заключены в тюрьму за пацифизм или подверглись общественной травле. В Лондоне приходилось спускаться в укрытие во время налетов, в быт вошли нехватка продуктов и ограничения, судьба отказников от военной службы требовала хлопот и вмешательства. И все же о сражениях, политических переломах и военных итогах Вирджиния пишет мало. Это молчание нельзя безоговорочно считать равнодушием. Отчасти она предполагала, что адресаты знают и разделяют ее отношение к происходящему; отчасти не желала говорить на языке патриотической торжественности. Патриотический пафос вызывал у нее не почтение, а презрение и отвращение: в войне она видела порождение мужской власти, культа силы и общественного порядка, которому не доверяла. В письмах катастрофа чаще обнаруживается по нарушенному быту и изменившимся судьбам людей, чем по прямым рассуждениям о ней.

Средой этой переписки был прежде всего круг «Блумсбери». Его принято помнить по свободе нравов, остроумию и вечеринкам, однако для самих участников круга не меньше значили работа и требовательность. Они ожидали друг от друга серьезности, оригинальности и готовности выдержать спор. Похвала выдавалась скупо, взаимная критика считалась способом поддерживать высокий уровень литературной и интеллектуальной работы, а обмен остротами был привычной частью общения. Такая атмосфера освобождала от условностей, но могла быть жестокой. Соревновательность, ревность и страх показаться банальным постоянно слышны под легкостью писем. Круг «Блумсбери» был тесной сетью людей, которые восхищались друг другом, зависели друг от друга и без конца проверяли друг друга на прочность.

Для Вирджинии письма были не приложением к жизни, а одним из способов сохранять, восстанавливать и развивать отношения. Быстрая почта превращала переписку почти в разговор: можно было сразу ответить на вчерашнюю реплику, продолжить шутку, запросить новости или загладить размолвку. Иногда она писала по нескольку писем в день и каждому адресату показывала себя с несколько иной стороны. С одними позволяла себе больше злости, с другими становилась почтительнее, с третьими – мягче или откровеннее. Поэтому разница между двумя суждениями об одном человеке не обязательно означает неискренность: интонацию определяли собеседник, настроение и желание вызвать определенный ответ. При этом переписка не была дневником, разосланным по разным адресам. В ней всегда предполагались чужая реплика, общая шутка, недавняя встреча и сведения, которые не требовалось повторять. Многое оставалось за пределами листа не потому, что было неважно, а потому, что и без объяснений было понятно обоим. Однако письма ценны именно тем, что эта игра и эти умолчания не скрывают автора полностью. В них видны устойчивые привязанности, предубеждения и мгновенные вспышки неприязни.

Вирджиния охотно преувеличивала чужие слабости ради удачной фразы, причем ее сиюминутный портрет человека мог заметно меняться от письма к письму. Часто это была эпистолярная игра, рассчитанная на конкретного адресата, но от этого некоторые ее суждения не становились менее жестокими. В то же время язвительность была лишь одной стороной ее отношений с людьми. Она отвечала заболевшим и несчастным, поддерживала молодых знакомых, хлопотала за друзей и сохраняла связи с теми, с кем давно утратила близость; могла одновременно насмехаться над людьми и сохранять им верность.

Центральной фигурой семейного круга оставалась Ванесса. Ее присутствие ощущается далеко за пределами писем, обращенных непосредственно к ней. Через сестру Вирджиния входила в мир живописи, наблюдала другую модель взрослой жизни и постоянно сверяла собственный опыт с опытом женщины, у которой были дети, дом и художественная работа. Вирджиния могла превращать Ванессу в почти мифическую фигуру, едва ли не в идеал, а затем обсуждать с ней болезни, счета, еду, прислугу и семейные сплетни. Именно соединение идеализации с полной бытовой свободой определяет неповторимую интонацию их переписки. Сама Ванесса при этом остается частично скрытой: мы видим ее главным образом глазами любящей, ревнивой и чрезвычайно изобретательной сестры.

Домашняя жизнь Вулфов была проще, чем можно предположить по блеску их общества, но эта простота оставалась простотой людей их класса. Они жили без показной роскоши, довольствовались скромной едой и небогатой обстановкой, мирились с неудобствами загородных домов. Возможность писать и заниматься издательским делом во многом зависела от прислуги: она освобождала Вулфам время, хотя поиски новых работниц, их болезни, обиды и увольнения часто отнимали то самое время, которое помощь прислуги должна была сберечь. Отношение Вирджинии к домашним работницам колеблется между участием, раздражением, зависимостью и насмешкой. Письма показывают труд, на котором держалась свобода образованной женщины среднего класса, и пределы такой свободы для домашней прислуги.

Классовые противоречия у Вирджинии видны особенно ясно. Она презирала аристократическую спесь, отказывалась преклоняться перед титулами и остро чувствовала несправедливость социальных привилегий. Впрочем, это не отменяло привычек и предрассудков среды, в которой она выросла. Сочувствие к бедным могло соседствовать с брезгливостью, неприятие привилегий – с уверенностью в существовании естественной интеллектуальной элиты. Подобные несоответствия не следует ни сглаживать, ни судить по ним о Вирджинии в целом. Они показывают, насколько трудно человеку, восстающему против части общественного порядка, распознать все его следы в самом себе.

Столь же избирательным было отношение Вирджинии и к политике. Многие цели, которым Леонард отдавал годы работы, – социальная справедливость, мир, расширение прав женщин – были ей близки. Однако партийная дисциплина, заседания, программные формулы и сама торжественность общественной речи часто вызывали у нее скуку или насмешку. Даже поддерживая мужа, Вирджиния сохраняла право на ироническую дистанцию. Поэтому крупные события появляются в письмах не как последовательная хроника, а в частном преломлении: через разговор за столом, чью-то манеру держаться, нелепую фразу, неудобство поездки или перемену домашнего распорядка. Именно так в письмах большая история входит в частную жизнь.

В 1917 году к этой жизни добавилось издательство «Hogarth Press». Ручной печатный станок установили в доме, и первые книги Вулфы набирали, печатали и распространяли сами. У них не было ни издательского опыта, ни достаточного капитала; работа двигалась медленно, физически утомляла и временами мешала другим занятиям. Леонард оказался организатором предприятия, Вирджиния – наборщицей, автором, читателем рукописей и советчиком в выборе новых книг. Первые годы издательства вовсе не были ремесленной идиллией: случались ошибки и размолвки, не хватало денег, а порой хотелось все бросить. Однако соединение настойчивости Леонарда с литературным чутьем Вирджинии сделало затею жизнеспособной.

Смысл этого предприятия не исчерпывался домашней печатью. Вулфы сами искали рукописи, решали, какие книги выпускать, следили за набором текста и продажами, а издательская контора долго оставалась частью их дома. Первые издания едва ли обещали коммерческий успех: важнее были новизна текста и доверие к автору. Смелость Вулфов в выборе книг помогла издательству, основанному почти без опыта и средств, выработать собственную программу и занять заметное место в литературной жизни. Для Вирджинии «Hogarth Press» было одновременно источником усталости и пространством свободы. Издательство отнимало часы, предназначенные для ее собственной прозы, заставляло читать чужие рукописи и заниматься делами, которые не имели отношения к письму. В то же время оно позволяло участвовать в выборе новых авторов, не зависеть целиком от вкусов больших издателей и самой определять судьбу собственных книг. Литературная независимость была не отвлеченным принципом, а результатом ежедневного труда.

За это десятилетие Вирджиния переработала «По морю прочь», написала «День и ночь» и «Комнату Джейкоба», почти еженедельно рецензировала книги для Литературного приложения к «Times», печатала статьи в других журналах, а с 1917 года регулярно вела дневник. Все это совмещалось с письмами, визитами, приемами, издательскими обязанностями и домашними кризисами. Такой перечень может создать ложное впечатление неиссякаемой энергии. В действительности месяцы выпадали из жизни из-за болезни и медленного восстановления, а возможность работать постоянно зависела от здоровья. Поразительна ее способность возвращаться к начатому и после каждого перерыва заново выстраивать писательскую жизнь.

Ритм самой переписки делает эти перерывы почти осязаемыми. В благополучные месяцы письма идут плотной чередой: домашняя новость сменяется литературным суждением, приглашением, просьбой, отчетом о визите или корректуре. Во время болезни поток внезапно редеет или обрывается, а затем возвращается вместе со способностью читать, встречаться с людьми и снова интересоваться чужими делами. Поэтому объем переписки в разные годы говорит не столько о числе адресатов или быстроте почты, сколько о том, хватало ли Вирджинии сил поддерживать связь с внешним миром. Над книгами она работала в том же ритме: болезнь заставляла ее остановиться, а выздоровление позволяло вернуться к рукописи.

«Комната Джейкоба» обозначила настоящий перелом. Друзья давно знали наблюдательность Вирджинии, ее способность точно передавать чужую речь и несколькими штрихами очерчивать человека. Неожиданным оказался сам способ построения романа: характер создавался через чужие взгляды, разрозненные эпизоды, предметы и паузы; решающее событие могло быть вынесено за пределы сцены. Сходный прием заметен и в переписке. Вулф ловит жесты, голоса и мимолетные впечатления, прежде чем они исчезнут, но сама раскрывается перед адресатами лишь отчасти. О работе над книгами она сообщает меньше, чем можно ожидать, о самых тяжелых переживаниях часто молчит, серьезность прячет в шутке. Чем живее кажется поток писем, тем важнее то, что осталось вне его.

К 1922 году жизнь Вирджинии Вулф не стала безопасной или окончательно устроенной. Болезнь оставалась угрозой, брак требовал ежедневной работы, издательство приносило новые обязанности, а дружба не избавляла от одиночества. Однако писательница, которую мы встречаем в конце тома, обладает большей свободой, смелостью и властью над материалом, чем десятью годами раньше. В этом ей помогли Леонард, Ванесса, друзья и совместные начинания, но главным оставалось упорство самой Вирджинии: она возвращалась к работе и превращала пережитое в прозу. Перед читателем возникает писательница, лишь вступающая в пору зрелости; свои главные книги ей еще предстоит написать.