.

Аббревиатуры и сокращения

(А)ВС – (Аделина) Вирджиния Стивен

В. или ВВ¹ – Вирджиния Вулф:

ВВ-Д-0 – «Дневники: 1897–1909»

ВВ-Д-I – «Дневники: 1915–1919»

ВВ-Д-II – «Дневники: 1920–1924»

ВВ-Д-III – «Дневники: 1925–1930»

КБ-II – Квентин Белл «Биография Вирджинии Вулф. Том II:

Миссис Вулф, 1912–1941»

Л. или ЛВ – Леонард Вулф:

ЛВ-I – «Посев. Автобиография: 1880–1904»

ЛВ-II – «Всход. Автобиография: 1904–1911»

ЛПТ – Литературное приложение к «Times»

ЧП – Член парламента

C/o – Care of («через», письмо через посредника, «на имя»)

R.S.O. – Railway Sub Office (железнодорожный офис)

Предисловие переводчика

Поразительно, сколько писем Вирджинии Вулф дошло до наших дней, но еще более удивительно то, сколько их вообще было написано. Например, 7 августа 1908 года она закончила письмо сестре так: «Теперь мне надо написать Нелли, Вайолет, Доротее, Монахине, тетушке Мэри, а еще Олив», – однако сохранилось только это письмо к Ванессе.

То, какие именно письма дошли до читателей, определялось случайностью, нередко оставляющей разочарование, ощущение несправедливости и утраты. Огромная доля писем к Вайолет Дикинсон в этом томе отчасти объясняется любовью Вирджинии к ней, но главным образом – бережливостью самой Вайолет, сохранившей почти всю корреспонденцию. Однако нет ни одного письма ни к Ванессе до ее брака с Клайвом Беллом (за исключением поздравительного, № 339a), ни к брату Адриану, ни к таким друзьям, как Руперт Брук, Уолтер Хедлам или Мэри Шипшенкс; всего два письма этого периода адресованы Мейнарду Кейнсу и одно Дезмонду Маккарти, хотя можно не сомневаться, что написано их было гораздо больше. Важные события: детские каникулы в Сент-Айвсе и более поздние поездки в Грецию, Турцию и Италию, а также знакомства с друзьями, которые впоследствии стали известны как «блумсберийцы», – почти не отражены в сохранившейся переписке. Особенно печальной утратой является полное уничтожение писем Вирджинии к Брюсу Ричмонду, редактор Литературного приложения к «Times», в тот период, когда она только начинала свою писательскую карьеру.

Тем не менее сохранившийся материал убедительно доказывает, что Вирджиния была неудержимой корреспонденткой. Когда она искала уединения, а случалось это нечасто, Вирджиния разгоняла тоску именно с помощью переписки. Она отправляла письма, потому что получала от этого удовольствие и любила провоцировать адресатов на ответы. По натуре она была ласковой и требовала ответных чувств, желая увидеть любимого человека в обстоятельствах, ей неизвестных, но вполне представимых. В разлуке дружбу необходимо подпитывать, и единственной «пищей» (до изобретения телефона) служила переписка. Кроме того, нужны новости и сплетни, знакомая интонация, напоминания о манерах и жестах. Попеременно дразня корреспондентов и выражая любовь к ним, Вирджиния вырабатывала отношение к жизни, которое, как она предполагала, разделяют ее собеседники, и именно это совместное действо связывало её с друзьями, а их – с ней. Конечно, можно позволять себе всплески чувств или длинных описаний, но их нужно обрывать прежде, чем они станут слишком пафосными, официозными, искусственными, вульгарными. Нельзя было показаться скучной. Письмо для Вирджинии – это легкий поцелуй, бумажный дротик, брошенный в друга, чтобы его выкинули или игриво метнули назад.

Другим ее побуждением к переписке была тренировка писательского мастерства. Вирджиния описывала людей так, словно они вообще не существовали до тех пор, пока она обстоятельно не сравнивала их с другими, а события – будто они не происходили в действительности, пока не были зафиксированы, причем весьма особенным, безошибочно узнаваемым образом: в них часто угадывается улыбка или хмурый взгляд Вирджинии, почти нет повторов выражений, чувствуется радость от богатства языка, в котором она была столь же щедра на слова, как пианист – на ноты, зная, что их запас неисчерпаем.

Несмотря на обманчивую унифицированность ее писем в печатном виде, все еще можно ощутить то волнение или удовольствие, с которыми они писались или воспринимались адресатами. Письма от Вирджинии всегда были провоцирующими и одновременно размышляющими. В них «мне нравятся твои мысли, а не голые факты», – писала она Эмме Воган, когда та была еще ребенком. И тем не менее мысли в этих письмах занимают второе место по отношению к фактам, вернее, они вырастают из них, ведь, как, например, Нью-Форест, не взглянув на него по-новому? «Подлинное письмо подобно восковому слепку ума», – писала она Клайву Беллу. Оно должно фиксировать колебания, высокие и низкие ноты, перепады. В письмах должен быть смех, привязанность или намек на трагедию и несовершенство человеческой натуры.

Еще одной чертой писем Вирджинии являлись насмешки над собой и другими, ведь для неё каждый новый знакомый был в чем-то немного смешон. Вернуть ее доброе расположение, однажды утраченное, казалось очень трудной задачей. Она всегда чрезвычайно остро переживала свою любовь и ненависть, и даже привязанность выражалась у нее через насмешку. Она была не столько жестокой, сколько язвительной. То, как Вирджиния описывала одних людей в письмах к другим, возможно, заставляли ее корреспондентов гадать, что же она пишет о них самих. Так, леди Кромер предстает «богиней из Парфенона», а тетя Кэролайн Стивен – «мрачным вечнозеленым деревом», хотя к обеим Вирджиния была очень привязана. Можно посочувствовать и Уолтеру Лэмбу, который жаловался, что Вирджиния «из всего плетет паутину и может раскритиковать его недостатки». Однако ее поддразнивание зачастую было слишком прямолинейным, своего рода литературным приемом. Она выпускала залпы риторических вопросов и наставлений («или ты теперь эталон нравственности?», «напиши мне сонет о его ресницах»). Порой она бросала друзьям вызовы, побуждая их к немыслимому риску, например, вступить в брак. Вирджиния умела льстить через оскорбления («Ты до сих пор аристократка? Утонченная или побитая жизнью?», «Адриан говорит, что сегодня, кажется, видел тебя, но он не уверен. Дама ему улыбнулась. Это была ты или какая-нибудь проститутка?»). Никто не обижался на подобные выпады со стороны Вирджинии, ведь это было проявлением остроумия и способности ставить людей в неловкие ситуации. Она называла это своим «резким и язвительным» стилем, но в то же время это было выражением ее восторга перед многообразием людской натуры. Ее портреты складывались из бесчисленных штрихов, которые в совокупности превращались в легко узнаваемые карикатуры.

Образ самой Вирджинии вырисовывается гораздо менее отчетливо. Она хотела знать о друзьях все, и, если ей чего-то не договаривали, выдумывала это сама, но в отношении себя почти всегда была сдержанна. По ее письмам невозможно было бы узнать Вирджинию на светском приеме или на улице. Нельзя понять ни ее походку, ни манеру говорить, ни то, какое она производила первое впечатление: отчужденности или общительности. Каковы были ее фантазии? В письмах она словоохотлива, но в обществе часто и подолгу молчала. Найджел Николсон², сын Виты Сэквилл-Уэст³, рассказывал, что в детстве, когда его сковывала стеснительность, Вирджиния как-то раз утешила мальчика, сказав, что дружба подобна тихому горному озеру, в которое лишь изредка следует позволять вливаться серебристому ручейку разговора.

В юности она была неуверенной, завистливой к достижениям других в своей области, походить «желая на благого, иметь его черты, иметь его друзей, таланты одного и доблести другого»⁴, но к миру за пределами своего собственного – мира художественной литературы и музыки, обсуждения идей и наслаждения природой – Вирджиния могла относиться с пренебрежением, особенно к редакторам и критикам, чья работа состоит в том, чтобы вычитывать тексты и разъяснять якобы скрытые между строк намеки. В письмах Вирджиния редко упоминает о потрясениях в современной ей Англии. Политиков вместе с журналистами она относит к худшим представителям человечества, презирая их мужское самодовольство и обвиняя в том, что политика «изничтожает все лучшее в человеке». Из всех политических дел она ассоциировала себя лишь с движением за избирательные права женщин, да и то не принимала в нем активного участия. Ей не хватало гражданской сознательности и дисциплинированного политического ума, как у Леонарда. Преподавая в колледже Морли на юге Лондона, она испытывала скорее раздражение, чем жалость к узколобым необразованным людям. Вирджиния разделяла многие предрассудки верхушки среднего класса, к которому принадлежала. «С людьми из низшего класса приходится быть жизнерадостной, иначе они подумают, что ты заболела», – писала она. Ее письма не лишены ни ксенофобии, ни антисемитских колкостей.

В то же время она во многих аспектах сопротивлялась устоям своей эпохи. Получив возможность выйти в свет, она возненавидела его. Вирджиния забивалась в угол бального зала с томиком «In Memoriam» Теннисона, тогда как Ванессу приглашали на каждый танец. Она не стремилась к светскому успеху, которого с ее красотой и умом вполне могла бы добиться, и, не имея вкуса к архитектуре, презирала богатые загородные поместья за тот пышный образ жизни, который вели их обитатели. Самые острые стрелы ее остроумия предназначались людям, которые важничали и дорого одевались, и тем, кто прикрывал свою бессердечность религиозностью. Ее глубоко возмущало унижение женщин в мужском обществе, она упрекала своего отца за то, что он не дал ей надлежащего образования, тогда как ее братьев, разумеется, отправляли в лучшие школы и университет. Ей казалось возмутительным, что такая умная женщина, как Мадж Воган, была вынуждена смириться с отупляющей ролью жены директора школы, мешавшей ей писать художественные произведения. Вирджиния была твердо намерена выйти замуж за человека, столь же достойного ее, сколь она – его. Она хотела равноправного партнерства.

Вирджиния страдала психическим расстройством и пережила несколько приступов безумия в тот период, который охватывают письма этого тома, а значит, книгу наверняка будут просматривать в поисках подтверждений. Увы, подобных свидетельств немного. Между приступами Вирджинии отличалась поразительным здравомыслием, словно ум прояснялся, как небо после грозы. Всякий раз, оправляясь от ранних приступов, она будто бы становилась немного взрослее: улучшался ее почерк, а из выражений исчезала детскость. Мысль о новом приступе не особенно ее пугала. Это была болезнь, с которой она научилась жить и у которой даже имелись свои преимущества, позволявшие ей уноситься в полет фантазии. «В безумии есть своя логика – может, оно и есть настоящее здравомыслие? А мы, грустные трезвомыслящие граждане, лишь беспрерывно бредим и заслуживаем пожизненного заточения», – писала она Эмме Воган. Письмо к Вайолет Дикинсон (№ 182) показывает, какие мучения ей пришлось пережить, однако вскоре после этого она уже могла иронично анализировать свое безумие. Под его влиянием в этом томе, по-видимому, написано только одно письмо (№ 440), но и оно лишь проходится по границе между гениальностью и безумием Вирджинии, придавая ее шуткам истеричность, а воображению – разнузданность. Но кто может точно сказать, в каком состоянии она написала: «Мы хохотали до тех пор, пока пауки не пустились в пляс по углам и не задохнулись от смеха в собственных паутинах», – в здравомыслящем или безумном? Списать их на бесконтрольный полет фантазии или же на банальное упражнение в поисках особенного литературного языка? И есть ли разница? Письмо из психиатрической лечебницы в Твикенхэме (№ 531) фиксирует этот переход из безумия в здравомыслие: «Я провела в саду два часа и чувствую себя абсолютно здоровой. Я «прощупываю» свой мозг, как проверяют груши на спелость, и к сентябрю он будет в полном порядке». Во время приступов Вирджиния была мужественной и терпеливой, а после них столь же мало тронутой пережитым, как другие – перенесенной пневмонией. Если называть ясность рассудка здравомыслием, а смятение – безумием, то Вирджиния могла переключаться из одного состояния в другое так же легко, как после ночного кошмара с аппетитом позавтракать. Ее не смущало то, что с ней происходило, и она без труда возвращалась к друзьям и привычным занятиям. Вирджиния легко восстанавливалась.

До брака она оставалась девственницей и находила мысль о сексе с мужчиной пугающей, если не отвратительной. Во время помолвки она предупреждала Леонарда: «Бывают моменты – например, на днях ты поцеловал меня, – когда я действительно ощущаю себя не иначе как скалой». Судя по их мемуарам и другим признакам, обе сестры, Ванесса и Вирджиния, в детстве пережили своего рода сексуализированное насилие со стороны сводных братьев, Джорджа и Джеральда Даквортов. По-видимому, в случае Вирджинии полученная травма сильно сказалась на развитии ее психического расстройства и своего рода фригидности в отношении мужчин, и именно ею можно объяснить приведенную выше цитату, однако ни в письмах, ни в дневниках читатель не найдет убедительных доказательств или даже свидетельств произошедшего, поэтому не стоит слишком сильно спекулировать на этой теме.

У Вирджинии и Ванессы было много поклонников. В первом томе автобиографии Леонард описывает их как девушек изумительной красоты, в которых невозможно было не влюбиться. К тому же Вирджиния получила по меньшей мере четыре предложения выйти замуж, прежде чем ответила согласием Леонарду. Однако в течение нескольких лет она испытывала сильную привязанность к сестре и двум-трем подругам.

В первую очередь на ум, разумеется, приходит именно Ванесса. «Конечно, я люблю тебя больше всех в этом мире», – писала ей сестра. «Ты <…> самое цельное человеческое существо из всех». Когда читаешь их переписку, порой кажется, что Вирджиния испытывала к Ванессе гораздо более сильные чувства, нежели сестринские. Из них двоих Ванесса была более сильной личностью. «У внешне сдержанной Нессы внутри бурлят настоящие вулканы», – писала Вирджиния, и именно это сочетание дерзости и нежности позволило Ванессе оказывать огромное влияние на жизнь сестры, даже сильнее, чем Лесли Стивен, в котором Вирджиния довольно быстро обнаружила изъяны вроде отсутствия воображения и чувства юмора.

Брат Тоби был для Вирджинии тем же, кем Бренуэлл⁵ – для Шарлотты Бронте, до того как совсем опустился. Он был Вирджинии другом, наставником и в чем-то даже доверенным лицом. Ее детские письма к брату похожи на те, что большинство девочек писали старшим братьям, только длиннее; они интересны тем, что в них отражена детская натура Вирджинии, ее нормальность и зарождающееся чувство юмора.

К Адриану ее чувства были менее сильными: возможно, Вирджиния его недооценивала, хотя он был добрым, умным и ласковым человеком, о чем лучше всего говорит круг его друзей. Возможно, после смерти Тоби и замужества сестры Вирджиния слишком много времени проводила в обществе Адриана, живя с ним и часто ссорясь, но даже когда ему исполнилось двадцать три года и он уже вымахал (его рост составлял почти 196 см), Вирджиния продолжала считать Адриана «бедным мальчуганом».

Ее дружба с двумя более взрослыми женщинами вызывала в ней сильные чувства, неотличимые от любви. Одной из них была Мадж Воган, дочь писателя Джона Эддингтона Саймондса⁶, вышедшая замуж за двоюродного брата Вирджинии, Уильяма Вайамара Вогана, который был директором школы в Джигглсвике, затем Веллингтонского колледжа и, наконец, Рагби. В письмах Вирджинии к Эмме Воган нежности гораздо больше, из чего может сложиться впечатление, что она скорее любила ее, а не Мадж. Однако именно Мадж, которая была на 13 лет старше Вирджинии, она первой открыла свое сердце и призналась в литературных амбициях, и именно Мадж послужила прототипом Салли в «Миссис Дэллоуэй». Вирджиния была в нее влюблена, хотя по одним только письмам об этом догадаться нелегко. И все же: «Мадж – прелестная женщина, увлеченная разными теориями, эмоциональная, бесконечно задающая вопросы, словно двухлетний ребенок, но мне нравится ее компания, и мы, как ни странно, прекрасно ладим», – писала она. Мадж Воган тоже была писательницей, но учебные заведения и дети занимали все ее время, и Вирджиния считала, что ее редкий талант растрачен впустую.

Второй «возлюбленной» взрослой женщиной в жизни Вирджинии была Вайолет Дикинсон. Больше половины писем этого тома адресованы именно ей, и если бы не они, а также шуточная биография «Галерея дружбы», или «Жизнь Вайолет», написанная Вирджинией в 1900-х, то о мисс Дикинсон, возможно, забыли бы вовсе. Ее биография мало чем примечательна. Она родилась в 1865 году, ее отец Эдмунд был сквайром из Сомерсета, а мать – дочерью 3-го лорда Оклендского. Большую часть взрослой жизни Вайолет провела в Уэлине вместе со своим братом Освальдом, который стал секретарем Комиссии по делам душевнобольных. Ни она, ни Оззи так никогда и не вступили в брак, а в 1948 году он получил в наследство от сестры все ее состояние (£25 000). В 1919 году Вайолет опубликовала первую и единственную книгу – сборник писем своей двоюродной тетки Эмили Иден. Рост Вайолет составлял 188 см. Она была нескладной и даже неуклюжей, но все, кто знакомился с ней в литературном и светском обществах, в которых она вращалась, обожали ее.