Virginia Woolf

The Memoir Club Contributions

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2026

Заметка от переводчика

Три представленных здесь эссе Вирджинии Вулф (1882–1941) были написаны для так называемого Мемуарного клуба^[1], вновь объединившего в марте 1920 года тринадцать участников «Старого Блумсбери» после Первой мировой войны: Ванессу и Клайва Белла, Леонарда и Вирджинию Вулф, Дезмонда и Молли Маккарти, Адриана Стивена, Мейнарда Кейнса, Э. М. Форстера, Роджера Фрая, Дункана Гранта, Саксона Сидни-Тёрнера и Литтона Стрэйчи. Друзья периодически собирались на ужин и читали друг другу свои воспоминания. С самого начала они договорились быть абсолютно откровенными, но, как предупреждал Леонард Вулф, «даже в кругу самых близких людей абсолютная откровенность весьма относительна»^[2], и в каждом из трех своих текстов Вирджиния, кажется, лишь «играет с аудиторией»^[3]: она честна, но не откровенна; эмоциональна, но не сентиментальна; умна, но несерьезна; изящно поверхностна, но вдумчива и проницательна.

В первом эссе писательница возвращается к своему детству в викторианском доме на Гайд-парк-гейт, где прошли ее ранние годы под опекой отца и старших единоутробных братьев и сестер в атмосфере строгих порядков и семейных драм, которые разыгрывались за дверями гостиной дома Стивенов. Написанный почти за двадцать лет до ее мемуаров «Зарисовка прошлого» (1940), этот очерк фактически продолжает повествование о семье Стивенов с того же момента, на котором Вирджиния остановилась в «Зарисовке», то есть после смерти единоутробной сестры Стеллы, но до смерти ее отца в 1904 году и переезда Стивенов в Блумсбери. По-видимому, очерк был представлен Мемуарному клубу в период между его созданием в марте 1920 года и 25 мая 1921 года. Существует два его машинописных черновика. Первый состоит из двадцати одной страницы, пронумерованных вразнобой, и содержит большое количество рукописных исправлений Вулф. Во втором, пятнадцатистраничном, новые правки отсутствуют, но учтены все предшествующие. Опубликованный здесь вариант очерка полностью воспроизводит второй черновик, а там, где он заканчивается, следует тексту первого.

Второе эссе, «Старый Блумсбери», переносит читателя в начало XX века, когда после смерти отца семья Стивенов переехала в район Блумсбери. Здесь Вулф описывает зарождение легендарного Блумсберийского кружка – свободолюбивой творческой среды, где она и ее сестра ощутили вкус к интеллектуальной независимости и отказались от условностей викторианского прошлого. Написанный в конце 1921 или начале 1922 года, вскоре после «Гайд-парк-гейт, 22», этот очерк продолжает повествование предыдущего, сразу переходя к жизни в доме 46 по Гордон-сквер. Вулф анализирует истоки «Старого Блумсбери» с позиции человека, выросшего на Гайд-парк-гейт. Ее текст во многом отличается от воспоминаний тех участников, которые получили кембриджское образование еще до переезда в Блумсбери^[4]; в свою очередь, истории кембриджских «апостолов» отличаются от рассказов тех (например, Клайва Белла^[5]), кто не принадлежал к их кругу. Многочисленные версии о том, где и когда возник знаменитый «Блумсбери» – начался ли он в Кембридже с «Полуночного общества» или c «Апостолов» в 1899-м, с четверговых вечеров на Гордон-сквер в 1905-м или же непосредственно в районе Блумсбери в 1912 году, как полагал Леонард Вулф, – еще раз подчеркивают расплывчатость границ этого круга.

Наконец, в последнем эссе писательница исследует свое отношение к социальным привилегиям и классовым предрассудкам. Очерк «Сноб ли я?» был прочитан членам Мемуарного клуба в период между 27 октября 1936 года – датой последнего визита Вулф к Сивилле Коулфакс в Аргайл-хаус – и февралем следующего года. Машинописный черновик данного очерка, с чернильными и карандашными правками, состоит из тридцати двух листов разного формата, склеенных в брошюру. Письма Марго Асквит (леди Оксфорд) и Сивиллы Коулфакс, включенные в текст, по-видимому, представляют собой вольный пересказ оригиналов.

Вместе эти три текста представляют своеобразную трилогию «моментов бытия» Вирджинии, и их можно рассматривать как наброски к ее поздним мемуарам. В очерках, рассчитанных на узкий круг близких друзей, Вулф позволила себе затронуть и болезненные пласты личного опыта, о которых почти не говорила публично, ни даже в дневниках. В «Гайд-парк-гейт, 22» Вирджиния фактически намекает на факт сексуального насилия, пережитого ею в юности со стороны брата. Однако не стоит ждать мрачной исповеди – Вулф выдерживает баланс между глубокой эмоциональностью и тонкой иронией, ее слог отличает характерная легкость и игривость тона. Мемуарные очерки насыщены яркими бытовыми зарисовками, сменой настроений и голосов, тонкими психологическими наблюдениями. Будучи ценным биографическим источником, живым свидетельством эпохи и внутреннего мира писательницы, очерки Мемуарного клуба не уступают в художественной силе ее известным романам и эссе.

Александр Русинов

Гайд-парк-гейт, 22

Как я уже говорила, гостиная в доме на Гайд-парк-гейт была разделена черными складными дверьми с тонкими малиново-красными линиями. Мы всё еще находились под сильным влиянием Тициана. Обилие плюша, портреты Уоттса, бюсты в нишах, обитых малиново-красным бархатом, только усиливали мрачность помещения, которое и без того было достаточно темным, а летом оно еще и затенялось каскадами девичьего винограда.

Но я хочу рассказать именно о складных дверях. Как семья из девяти мужчин и женщин, одна из которых к тому же была умственно отсталой^[6], могла обходиться без таких дверей? Это всё равно что жить без ванной или туалета. Кризисы случались постоянно: увольняли слугу, кому-то разбивали сердце, проверялись бухгалтерские книги, или бедная миссис Тиндалл, по ошибке отравившая мужа, приходила за утешением. По одну сторону двери могла стоять на коленях кузина Аделина [Рассел], герцогиня Бедфордская – ее герцог трагически погиб в Уоберне^[7]; миссис Долмеч рассказывала, как застала мужа в постели с горничной; Лиза Стиллман рыдала, что Уолтер Хедлам измазал ей нос мелком для бильярдного кия – «вот что бывает, когда куришь трубку с джентльменами», – и моей матери стоило немалых усилий убедить ее, что жизнь продолжается и что ее девичья невинность от этого ничуть не пострадала.

И хотя по одну сторону дверей было темно и тревожно, по другую, особенно по воскресеньям после обеда, было довольно весело. Там, за овальным чайным столиком с фарфоровой розовой вазочкой, полной пряных булочек, можно было послушать рассказы старого генерала Бидла о мятеже в Индии или мистера Холдейна, или сэра Фредерика Поллока, говорившего обо всем на свете, или старика Ч. Б. Кларка, чьим именем названы три чрезвычайно редких гималайских папоротника, или профессора Вулстенхолма, у которого, если его перебить, из ноздрей мог прыснуть чай с изюмом, после чего он снова погружался в глубокую дремоту – результат употребления веществ, к которым он пристрастился из-за несчастливого брака и безвременной кончины сына Оливера, съеденного акулой где-то у Коромандельского берега. Все эти джентльмены постоянно бывали у нас в гостях, и к ним часто присоединялся былой наставник принца Уэльского – мистер Фредерик Гиббс, чья невозмутимая рассудительность и обширные познания о колониях в целом и Канаде в частности вечно раздражали моего отца, который всегда гадал, не повлияла ли каким-то образом на Гиббса мозговая лихорадка, перенесенная им еще в колледже в 1863 году. Обычно эти пожилые джентльмены ели медленно, засиживались допоздна и, насколько я помню, старались порадовать нас на Рождество любопытными подарками: индийским серебром и сумочками из кожи утконоса.

Однако за чайным столиком собирались и ослепительно красивые женщины: три мисс Лашингтон, три мисс Стиллман и три мисс Монтгомери – три тройки восхитительных женщин, но из всех образцом остроумия, грации, обаяния и утонченности, несомненно, была Китти Лашингтон, ныне миссис Лео Макс^[8]. (Их помолвка под клематисом Жакмана в «уголке любви» стала для меня первым опытом знакомства с настоящей страстью.) В то время, о котором я рассказываю, Китти как раз разрывала помолвку с лордом Морпетом и, я подозреваю, была вынуждена объяснять моей матери, строгой и взыскательной в таких вопросах, почему она сперва согласилась выйти за него, а потом передумала. Моя мать верила, что мужчины нуждаются в бесконечной заботе, и я уверена, что всю вину она возложила на Китти. Во всяком случае, перед глазами у меня стоит Китти, выходящая из потайной створки складных дверей с двумя идеально грушевидными, кристально прозрачными слезами на нежных розовых щеках. Они не падали и нисколько не затмевали блеска ее глаз, и Китти тут же стала душой компании за чайным столиком – возможно, там сидел Лео Макс, Ронни Норман, Эсме Говард или Артур Стадд, ведь не все джентльмены были пожилыми людьми или профессорами. И когда мой отец, громко вздыхая, но вполне отчетливо произнес: «О Гиббс, какой же ты зануда!» – моя мать тут же бросила в бой именно Китти. «Она хочет тебе сказать, как ей понравилась твоя лекция», – воскликнула она, и Китти, всё еще со слезами на щеках, с величайшей любезностью и находчивостью сымпровизировала комплимент и сменила тему, успокоив тем самым отца, который был чрезвычайно чувствителен к женскому обаянию и во многом зависел от женской похвалы. Раскаявшись в своем раздражении, отец тепло пожал руку бедняги Гиббса и попросил его приезжать почаще, что, разумеется, бедняга Гиббс и делал.

Затем в гостиную, пританцовывая, потирая руки и морща лоб, входил, как мне иногда кажется, наиболее примечательный член нашей семьи. Я уже упоминала жуткий пережиток былой эпохи, который мы порой доставали из детского шкафа, – парик Герберта Дакворта (он был барристером). Однако сына Герберта – Джорджа Герберта – жутким уж точно не назовешь. Его темные волосы от природы вились кудрями; он был шесть футов ростом, входил в крикетную команду Итонского колледжа и в то время посещал подготовительные курсы мистера Скоунса, готовясь к экзаменам в Министерство иностранных дел. Когда мисс Уиллетт из Брайтона увидела, как он «сбрасывает с себя пальто» посреди ее гостиной, она была так вдохновлена, что написала оду, в которой сравнила Джорджа Дакворта с Гермесом Олимпийским. Эту оду моя мать хранила в ящике своего письменного стола вместе с небольшой итальянской медалью, которую Джордж получил за спасение утопающего крестьянина. Да, он напомнил мисс Уиллетт Гермеса, но, если приглядеться к нему внимательнее, можно заметить, что одно ухо у него заостренное, а другое округлое, и вдобавок к этим божественным кудрям и ушам фавна прилагаются поросячьи глазки. Странное и очень редкое сочетание. Но в те дни, о которых я рассказываю, Бог, фавн и свинья соединились в одном человеке, всё время пребывая в противоречии и порождая тем самым удивительные вспышки эмоций.

Начнем с Бога. Что ж, возможно, он был всего лишь гипсовой копией Гермеса мисс Уиллетт, но я не стану отрицать, что в благодушной фигуре Джорджа Дакворта, который часами, стоя на кокосовой циновке, учил своих младших единоутробных братьев и сестер отбивать мяч идеально прямым ударом крикетной биты, действительно было нечто христоподобное. Его божественность была скорее христианской, нежели языческой, ибо вскоре стало ясно, что этот особый прямой удар, которым он требовал отбивать любую подачу без исключения, являлся символом моральной праведности и что нельзя просто махать битой или хитрить, не посягая тем самым на идеалы спортсмена и английского джентльмена (как это делал бедняга Джеральд Дакворт). Джордж мог пробежать не одну милю, просто чтобы принести нам подушки; он всегда закрывал двери и открывал окна; именно он проявлял тактичность, сообщая плохие новости, мужественно терпел раздражение моего отца, читал нам вслух, когда мы болели коклюшем, помнил о днях рождения всех тетушек, посылал черепаховый суп больным, ходил на похороны, водил детей на пантомиму… О да, что ни говори, Джордж определенно был святым.

Но был еще фавн. Это существо казалось одновременно игривым и показушным, из-за чего часто вступало в противоречие с самоотверженной натурой Бога. Было совершенно обычным делом зайти в гостиную и застать Джорджа на коленях с распростертыми руками, обращающимся со словами страстного обожания к моей матери, которая в тот момент могла, например, сводить бухгалтерские счета. Допустим, Джордж провел выходные у Чемберленов, но вел себя так, будто сорок лет прожил в австралийской глуши и наконец-то вернулся в родной дом, где его ждала престарелая матушка. Испытывая неловкость и одновременно любопытство, мы, домочадцы, собирались вокруг Джорджа, хотя обеденный колокольчик уже прозвенел. Нам казалось, что немногие семьи могли бы похвастаться подобной сценой. При этом он столь же легко и эмоционально мог расплакаться. Например, когда ему вырвали зуб, он, рыдая, бросился в объятия кухарки. Когда Джудит Блант отказала ему, Джордж сидел во главе стола, громко рыдая, но продолжая есть. Он плакал, когда его прививали. Свои телеграммы он любил начинать словами «Моя дорогая матушка», хотя в итоге всего лишь сообщал, что не приедет к ужину. (К сожалению, я решила подражать его стилю, и это привело к плачевным результатам в одной известной ситуации. «Она просто душка», – телеграфировала я, подписавшись своим прозвищем «Козочка», когда узнала, что Флора Рассел приняла его предложение. «Она просто душная Коза» – вот какая телеграмма пришла на Айлей^[9], и, по словам Джорджа, именно поэтому Флора отказалась иметь какие-либо дела с семьей Стивен.) Однако все эти эмоциональные порывы считались достоинством Джорджа. Они якобы доказывали не только глубину и силу его чувств, но и то, что он сумел сохранить открытое сердце и детскую непосредственность.

Но когда природа отказала ему в двух заостренных ушах и дала только одно, она, я полагаю, знала, что делает. Даже в самых бурных приступах эмоций, когда Джордж ревел от горя или скакал по комнате, как ребенок, или падал на колени перед вдовствующей леди Карнарвон, в его поведении всегда чувствовались смущение и неуверенность, словно он не до конца понимал, какое впечатление производит, – будто за образом игривого фавна скрывалась лишь старая заурядная и робкая старая овца.

По правде говоря, Джордж был необычайно глуп. Даже самые простые экзамены давались ему с невероятным трудом. Годами мистер Скоунс пытался натаскать Джорджа, но тот раз за разом проваливался на экзаменах в Министерство иностранных дел. Всю свою жизнь он держался на должностях, которые подыскивали ему друзья. Казалось, его маленькие карие глаза вечно пытались постичь нечто слишком сложное. Но когда говорят, что у Джорджа поросячьи глазки, то имеют в виду не только их глупое или жадное выражение – Джордж, как мне рассказывали, прослыл на лондонских балах отъявленным скупердяем, – но и некое упрямство, настойчивость, словно этот поросенок рыл землю в поисках трюфелей и только благодаря упорству добивался своего. Никогда не забуду, с каким упорством он учил наизусть «Любовь в долине»^[10], чтобы произвести впечатление на Флору Рассел, и с какой решимостью осилил первый том «Мидлмарча»^[11]