ГЛАВА II

В многоквартирном доме был вестибюль. Пол в нем был выложен грязноватыми белыми и коричневыми квадратами. Стены были шероховатыми и тёмными. Дот всегда представляла себе дубовую кору, или, вернее, она представляла себе деревья; она не знала названия ни одного конкретного дерева.

Два стула одиноко смотрели друг на друга через широкую пустую промежуток. Они были пенсионерами. Можно было представить их в былые годы --- важными и нужными в комнате с высокими потолками, где ярко горел камин, а рядом на подносе стояли виски и содовая. Ты не знал, почему тебе пришли на ум виски и содовая, но это было так, и ты снова посмотрел на стулья. Пенсионеры. Готовые к дальнейшей службе, но не соответствующие требованиям современности.

Тебе казалось, будто кто-то говорит: «Но ведь их нельзя уничтожить...» --- и вот они стояли, несчастные и смущённые в своей бесполезности. Кресла в фойе.

Там была ещё телефонная будка, установленная для удобства жильцов, и коврик с потрепанными краями, чьи весёлые цвета постепенно тускнели с жестокой неумолимостью. Ты знала, что со временем он примет какой-то странный, неопределённый оттенок.

Лестница стояла рядом с телефонной будкой. Она была мраморной и, как подумала Дот, придавала фойе вид элегантности. Ей даже в голову не приходило, что здесь должен быть лифт.

Дот стояла на третьей мраморной ступеньке и смотрела вниз на Эдди. Теперь они были действительно одни. Эдна Дриггс оставила их наедине.

«Полагаю, ты настолько популярна, что я тебя больше никогда не увижу», --- сказал Эдди. В его голосе слышалась ирония. Он не сомневался в популярности Дот, но следовал стандартной тактике. В кругу Эдди мужчины говорили такие вещи именно таким тоном и добивались успеха. В окружении Дот было то же самое.

«Ты же не думаешь, что я соглашусь пойти с тобой на свидание, правда?»

--- спросила она. «Ты вел себя нормально на лодке, когда мне было одиноко...» Она прервалась, рассмеявшись.

«Мне это подходит», --- ответил он. «Мне просто было тебя жаль.

Похоже, ты никак не можешь найти парня, который позвал бы тебя на свидание».

«Ну, я привередлива», --- сказала она, слегка задрав вверх свой маленький носик, а каштановые волнистые волосы, подстриженные под каре, мягко и шелковисто колыхались у нее на шее. Укулеле лежала у нее под мышкой, беззвучная и забытая. Ей не было места в грязном фойе со стенами, похожими на стены сарая, и неудобными стульями. Через несколько минут её небрежно забросят в запасной шкаф --- это место, где скопились зимние пальто, накопленные журналы и бесполезные детали от радиоприёмника.

--- «Ну и что с ним?» --- подсказал Эдди. --- «Хочешь меня ещё увидеть?»

--- «Я бы сказала, что нет, но случайности бывают».

Эдди слегка улыбнулся. Ему нравилось, когда девушки говорили такие вещи. Неинтересно дразнить даму, которая не может придумать быстрый ответ. Эта Дот Хейли была неплоха. Она была немного самоуверенной, но при этом очень симпатичной, хотя он бы никогда не сказал ей об этом.

Это благородное решение воздержаться от того, чтобы подливать масла в огонь тщеславия Дот, было со стороны Эдди чистой бравадой. Ему было бы невозможно воспевать прелести Дот, даже если бы он страстно этого желал. Он знал, что другие парни, когда захотят, могут сыпать комплиментами с завидной лёгкостью. Красивые выражения текли у них с легкостью, как им заблагорассудится. Они могли без труда восхвалять даже непривлекательную девушку. Эдди был другим. Лесть застывала у него на губах. Он пробовал это однажды. Он потерпел неудачу --- или, может быть, у него получилось. Ложные слова не шли с языка. Искреннее восхищение было выразить почти так же трудно. Он искал слова, испытывал ужас, беспомощность, унижение и ярость, а потом, потерпев поражение, снова залезал в свою раковину. Резкие слова и молчание давались ему легче.

--- Хочешь сходить в ресторанчик с чоп-суи? --- спросила его Дот. --- Я знаю одно отличное заведение. Там можно и потанцевать.

--- Где оно?

--- На 125-й улице, рядом с Седьмой.

Эдди знал это место. Он кивнул, давая понять, что согласен.

«В четверг вечером подойдет?»

Эдди снова кивнул.

«Ну, тогда решено», --- бодро сказала Дот. Она поднялась еще на одну ступеньку и задержалась, не решаясь идти дальше. Её руки неспешно скользили по балюстраде, а одна нога делала странные небольшие судорожные движения, выражающие нерешительность.

«Мне пора подниматься», --- сказала она.

«Значит, в четверг», --- напомнил ей Эдди.

«Да, в четверг. Встретимся у входа в восемь часов. Я не буду ужинать. Боже, как я люблю чау-мейн, а ты?»

Эдди ответил, что это вкусно. Дот села на четвертую ступеньку.

«Мне нужно подняться наверх», --- сказала она. «Я позову «Хейл Колумбия», если мой брат дома.

«Он твой начальник?»

«Конечно, но он не строгий. Ему в общем-то все равно, чем я занимаюсь, но иногда, если на работе что-то идет не так, он бывает забавным. Ты же знаешь, как это бывает».

Эдди, похоже, знал, как это бывает. Из уважения к «забавности» брата Дот он молча ждал, пока она снова заговорит. Где-то наверху дверь с громким, металлическим звенящим звуком распахнулась. На мраморной лестнице раздались шаги, и за ними последовал гулкий голос.

«Принеси ещё картофельного салата на десять центов, Бен».

На лестничной площадке появился мужчина с гордой, деловой целеустремлённостью. Его бровь была важно наморщенной. Он нервно и быстро покусывал внутреннюю сторону губы. Его внушительный вид был призван скрыть незначительность его поручения.

Дот подвинулась в стороне на ступеньках, и мужчина прошел мимо неё, по коридору и вышел за дверь.

--- Надеюсь, он не забыл о печеночной колбасе, --- сказал Эдди.

Дот улыбнулась, но не в ответ на замечание Эдди. Это была задумчивая, удивленная улыбка.

«Та женщина, которая кричала, больше не заботится о жизни», --- сказала она.

«Ты её знаешь?»

«Нет, но когда женщина так кричит с лестницы, то это потому, что ей плевать, что подумают соседи, и она такая становится, когда ничто уже не имеет значения».

«Ты сумасшедшая», --- сказал Эдди. «Моя мама тоже кричала вниз по лестнице, когда чего-то хотела».

«Она умерла?» --- спросила Дот.

«Да, как и старик. Он умер от пневмонии. Продал пальто, чтобы выпить, и простудился». Углы рта Эдди искривились в пародийной улыбке. «Однажды он продал всю мебель из гостиной и целую неделю просидел пьяным. А вот моя старушка была хорошей, она... Но, слушай, я отвлекся, --- она всегда кричала вниз по лестнице».

Дот ничего не сказала. Её голова прислонилась к перекладинам балюстрады, а её плиссированная юбка мягкими складками лежала на нижней ступеньке. Входная дверь хлопнула, и в прихожую вошла женщина лет тридцати с проницательными карими глазами и стройной фигурой.

Проходя мимо, она улыбнулась Дот и сказала что-то кокетливое о юной мечте о любви. Эдди покраснел, а женщина, смеясь, беззаботно побежала по лестнице.

«Она работает в офисе на Уолл-стрит», --- сказала Дот, когда дверь на один пролет выше них закрылась с тихим достоинством.

«Она получает пятьдесят долларов в неделю».

Эдди взглянул вверх по мраморной лестнице. В его взгляде было уважение и оттенок обиды. Пятьдесят долларов! Разве женщина может столько стоить для коммерческой фирмы? Он в этом сомневался. Уважение исчезло из его взгляда; на мгновение задержалась тень обиды; затем и она угасла. Нет, женщина не могла зарабатывать пятьдесят долларов. Кто-то солгал Дот, или, может быть... --- он бросил на неё быстрый, подозрительный взгляд, но она смотрела вверх по лестнице на дверь, за которой скрывалась та женщина, и выражение её лица было полным почтения. Он не стал бы говорить Дот, что её обманули.

Эдди считал это безобидным обманом.

--- Пожалуй, я пойду, --- сказал он. --- Мне завтра рано вставать.

Дот встала.

«Мне нужно было уйти еще полчаса назад. Меня убьют».

Никто из них не сделал решительного шага. Мужчина с жалостным выражением лица вернулся с большой бумажной сумкой. Дно мешка было мокрым, а из верха торчали небольшие завернутые пакетики. Он быстро прошел по коридору, но запах приправленного мяса и уксуса следовал за ним медленно и вяло.

«Значит, в четверг вечером в восемь?»

«Ага, перед китайским рестораном». Дот отвернулась и поднялась на две ступеньки. «Спокойной ночи, Эдди».

«Слушай, Дот».

Она резко обернулась, вопросительно приподняв темные брови. Он не сдвинулся ни на пару сантиметров.

«Почему бы тебе не пожелать спокойной ночи как положено?»

«Ох». Она слегка рассмеялась и сбежала вниз по лестнице --- внезапный вихрь белых шелковых складок и блестящих волос, которые безумно развевались вокруг её лица.

Он поймал её в объятия и крепко прижал к себе. Её щека прижалась к его. Она была нежной и слабо пахла пудрой, которую она использовала. Он поцеловал её губы, и она ответила на поцелуй. Именно в таких ситуациях Эдди ощущал потребность в нежных словах. В такие моменты другие парни шептали ласковые прозвища и роскошные комплименты. А он мог только прижать её к себе и целовать.

«Я тебя очень-очень люблю, Эдди».

«Правда?»

«Разве ты меня не любишь?»

«Конечно».

«Ты этого не сказал».

«Не сказал?»

«Ты же знаешь, что не сказал».

Он снова поцеловал её, чтобы заставить замолчать. Её тело было сладким, ароматным и тёплым. Это было вечное тепло, не зависящее от погоды. Она останется и после того, как уйдет август, когда «Бурма» будет спать, мечтая о звездных серебряных ночах на реке. Когда свистящее и напевающее стадо перестанет свистеть и напевать: «Дождя больше не будет».

Она отстранилась от Эдди и снова повернулась к лестнице. Поцелуи здесь были другими --- на фоне выцветшего ковра и унылых стульев, наблюдающих за ними в молчаливом, потрясённом изумлении. Это было не то, что на лодке. Дот внимательно рассматривала крошечную царапину на одной из струн укулеле. Ей не хотелось смотреть на Эдди. Нет, здесь совсем не так, как на лодке.

«Мне пора», --- сказала она. Её слова перебивали друг друга; некоторые дошли до ушей, другие затерялись.

«Меня убьют. Увидимся в четверг вечером в восемь. Спокойной ночи», Она поспешно вскарабкалась по мраморным ступеням, остановившись на второй площадке, чтобы услышать, как захлопнулась дверь. Он уходил домой. Где это было? В ней вдруг зашевелилось легкое чувство паники. Она не знала, где он жил. А вдруг он разочарует её в четверг вечером? Возможно, она больше никогда его не увидит. Её кокетливая короткая прическа беззаботно покачивалась.

А что, если она действительно больше его никогда не увидит? Были и другие мужчины. Множество других мужчин. Дот пожала плечами с беззаботной легкостью. Свой путь --- это свой путь, даже если тебе приходится идти по нему в одиночку.

На третьем этаже она нащупала ключ и открыла дверь в конце лестницы.

«Это ты, Доти?» --- раздался в коридоре, встречая её, жалобный голос отца.

«Да, папа, это я». Вопрос и ответ прозвучали одновременно. У Дотт уже пять лет был ключ, и Фрэнк Хейли всегда так приветствовал своих детей. Он знал тяжелые, решительные шаги Джима и легкую, похожую на танец походку, которая означала, что это Дот. Он поднимал глаза от своего журнала или вечерней газеты, и в его бледно-голубых глазах появлялось озадаченное выражение, когда ключ поворачивался в замку. Он начинал беспокоиться и спрашивал своим раздражённым тоном: «Это ты, Доти?» Затем, убедившись, что это действительно она, он удовлетворённо кивал и возвращался к чтению. Он и так знал, что это Дотти, но часть игры заключалась в том, чтобы она сама это сказала. Иногда, когда Джим был в плохом настроении, он отвечал на вопрос небрежным: «А кто, по-твоему, это был?»

Это невероятно опечалило бы Фрэнка Хейли. Это было жестоко и неуважительно. Он не имел права так разговаривать со своим отцом. Жаль, что он был болен и стар, иначе он ни дня больше не полагался бы на милость своего сына. Бог знает, как он старался достойно воспитать Джима и Доти после смерти их дорогой матери. Он готовил для них, убирал за ними. В своей старости он ничего не мог поделать с тем, что был болезненным, и только подумать, что его сын не хотел сказать ему ни одного вежливого слова! Ну, если он был в тягость, то для этого было решение.

Но на следующую ночь Фрэнк Хейли снова мирно читал, когда по лестнице раздались тяжелые, решительные шаги.

«Это ты, Джим?» --- спрашивал он.

«Ага, это я».

И Фрэнк Хейли довольно кивал головой и возвращался к чтению.

В комнату вошла Дот. Она сняла свою белую плиссированную юбку и яркий свитер. На ней было грязное и выцветшее платье, у которого были оторваны рукава. Нитки свисали из рваных разрывов и уныло тянулись по белой упругой коже рук Дот.

«Ты хорошо провела время, дорогая?»

«Да, Эдна пошла со мной, ты же знаешь. Мы плавали вверх по Гудзону на «Бирме».»

«Звучит очень мило», сказал отец Дот.

«Так и было».

Голубые глаза мистера Хейли вежливо ждали, не хочет ли Дот продолжить разговор. Прошло пятнадцать секунд молчания, и они решили, что нет, и с нетерпением вернулись к статье.

Дот развернула раздел газеты с ротогравюрными иллюстрациями и без интереса пробежала глазами по фотографиям некоторых светских людей, похоронам известного политика и новым обитателям Бронксского зоопарка.

В комнате было очень тихо. Дот отодвинула газету от себя и широко зевнула. Она подумывала о том, чтобы лечь спать, но Эдна передала ей сообщение для Джима. Доверять его отцу было небезопасно, ведь он исказил бы его до неузнаваемости. Оставить записку для Джима означало бы задеть чувства старика.

Дот ждала, нетерпеливо пиная толстый столб из золотистого дуба, на котором стоял стол. Ее отец поднял глаза от журнала.

«Ты царапаешь стол, Доти», --- сказал он укоризненно.

«Еще одна царапина ничего не изменит», --- ответила она.

Мистер Хейли продолжил чтение. Доти была совершенно права. Еще одна царапина не заметна была бы в этой джунглях перекрещивающихся следов, но детей все же нужно время от времени порицать.

Дот отодвинула свой стул от стола. Стул тоже был из золотистого дуба. Её мать считала, что для столовой идеально подходит именно золотистый дуб. Там стояли ещё два стула, похожих на тот, на котором сидела Дот. Один из них имел подлокотники и был папиным креслом. У южной стены стоял длинный, массивный буфет. Он был накрыт шарфом цвета экрю, а на нём с мстительным удовлетворением стояла красная стеклянная чаша.

Эта чаша представляла себе неясное, искажённое красное пятно, отражающееся на дверце фарфорового шкафа, стоявшего прямо напротив по другой стороне комнаты. Дот приняла эту комнату. Ей даже в голову не пришло, что красную чашу можно поставить на верх фарфорового шкафа, а на её место поставить голубую вазу. Вещи стояли там же, где стояли в доме на Лексингтон-авеню, и никто не подумал их переставить.

Мама умерла в том другом доме. Дот не помнила её. У неё была фотография на жести, на которой была запечатлена черноволосая девушка с большим ртом и пышной причёской «помпадур». Это была мама. Фотография была сделана на Кони-Айленде.

Рядом с ней гордо стоял элегантный молодой человек в котелке. Это был не папа. Папа был фотографом. Возможно, здесь и была романтика, но Дот этого не видела, и, вероятно, папа тоже уже не видел.

Дот смутно задавалась вопросом, как бы маме понравилась их квартира в Бронксе. Арендная плата выросла со времён мамы. Пятьдесят пять долларов платили Хейли, при том что Джим и папа жили вместе в одной комнате, и у них не было гостиной для приёма гостей. Не то чтобы к ним часто приходили гости, но бывали друзья Дот и время от времени какой-нибудь мужчина из ложи папы. Эдна была единственной, кто приходил навестить Джима, и Эдне было совершенно всё равно, что у них нет гостиной.

Второе зевка Дот прервала папа, который внезапно с ожиданием повернул голову в сторону прихожей. Дверь шумно распахнулась, и папа крикнул: «Это ты, Тим?

«Ага, это я».

На лице мистера Хейли отразилось облегчение. Дети были в безопасности дома. В поле зрения появился Джим. Он уже снял пальто и жилет и, проходя мимо, дергал за галстук, направляясь в комнату, которую делил с отцом.

Он был высоким и мускулистым. Его черты лица были грубыми и неровными. Когда он улыбался, Дот он нравился, но в большинстве случаев он был мрачно серьёзен, и она представляла его в машинном цехе в роли мастера, управляющего мужчинами с растрепанными волосами и потными лицами, и представляла, как они его ненавидят.

«Привет, малышка». Проходя мимо, он дернул Дот за волосы, и она последовала за ним в его комнату.

«Я ждала тебя», --- сказала она. «Эдна просила передать тебе, что завтра вечером к ней в гости придет её двоюродный брат Уилл. Она говорит, чтобы ты не приходил, если не готов быть с ним вежливым».

Джим бросил свое пальто на стул. Оно упало на пол, и ни один из них не поднял его.

«Ладно», --- сказал Джим.

«А ты всё-таки пойдёшь?»

Дот считала, что в качестве курьера она имеет право задавать вопросы.

«А тебе-то какое дело?»

«Никакого, наверное».

«Ты угадала». Джим был на одиннадцать лет старше Дот, и мог позволить себе быть настолько грубым, насколько хотел. «Убирайся отсюда. Пойду раздеваться».

Дот поспешно ушла. Теперь она могла свободно ложиться спать. Её миссия была выполнена. Она на секунду нерешительно задержалась в столовой, а затем подошла к радиоприёмнику. Это была единственная вещь в комнате, которая не была из золотистого дуба. Он был покрашен под красное махагони и имел три важно выглядящих ручки. Дот тихо приподняла крышку и заглянула внутрь. Ей хотелось посмотреть, как он устроен.