- Мам, не надо, – пытаюсь урезонить.

- А как с тобой, а? Как с тобой, дура, по-другому?! – шипит. - Кого ты теперь в жизни?!

Ту-ту-ту… Мышки плакали, но ели кактус.

Мать срывается на причитания:

- За что мне это?! Ты совсем дура? Зачем, Яна?!

Молчу. Да и что ей сказать? А ну да по хер, смысла говорить ничего нет, всё равно. Она вон уже и слова путает, сейчас слюной в разные стороны начнёт брызгать. Проходили, знаем.

- Позорище на весь дом! В меня кто теперь только не тыкает! Участковый, су… - снова косится на конвоира и понизив голос, добивает предложение, – весь подъезд слышал, как он прибежал ко мне рассказывать, где Яна и как!

Хм… решаю уточнить:

- Участковый? Наш? Это точно он был?

Глаза матери сужаются. Зрелище такое себе, если по факту.

- А кто ещё?! Все Димку знают! Я, по-твоему, совсем ту-ру-ру?!

- И что сказал?

- Что дуру я родила. Вот что сказал! - фыркает.

Отворачиваюсь к маленькому окошку. И тут решётки… Можно подумать, что через такую капелюшку кто-то протиснется. Идиоты, блин.

- Понятно.

- Да что тебе понятно? – распаляется. – И так соседи на жопе не сидят, ещё и ты принесла тут под дверь мешок дерьма. Ты чем думала, Янка? Что у тебя в голове?! Ты обо мне подумала? Мать как, тебя не интересует значит?! Мне теперь с этим как жить?

- А мне? – резко осекаю, возвращая взгляд обратно.

- Думать надо было раньше! Работу она нашла! Ты… ты, чем работала?!

Хочется ответить в рифму, но… увы.

- Уехала и мать не нужна стала! – повизгивает. - Я думала ты работаешь там, а ты…

Сердце обдаёт кислотой. И обидно так становится. Просто в улёт обидно!

- То есть, деньги и продукты ты не получала, да?

Матери фиолетово, она своё гнёт:

- Ой, помогала! Ты думаешь, я не узнала? У мужика этого бабла куча было, а ты мне картошку. Как мать твоя жила, я смотрю тебе не очень было интересно. Могла бы хоть мне помочь нормально.

Ком в горле разбухает, снижая мой голос до шёпота.

- Прекрати. Я помогала так, как нужно. Если бы ты не бухала как чёрт, я бы тебе отдавала деньги. Не надо только делать вид, что я забила на тебя совсем! Строишь страдалицу великую.

Мать скалится.

- Всё себе, да себе! Мать твоя никому не нужна, только одни проблемы от тебя.

Да… финалочка знатная, ничего не скажешь. Вот так на мажорной ноте я и откланяюсь.

Привстаю, но в самый последний момент сажусь обратно, отворачиваясь к окошечку у самого потолка.

Нет, уходить рано.

Мы с матерью не особо сентиментальны. Как-то так вышло, но у меня из груди вырывается вот это:

- Почему ты не спросишь, как я, мам?

- Вижу, как ты!

Улыбаюсь, опуская глаза в пол. Ей плевать, что и требовалось доказать. Поднимаюсь на ноги, прижимая к себе пакет.

- Спасибо за это, - киваю на шмотки, - но больше не приходи.

- Как была неблагодарная, так и осталась!

Кивнула и пошла на выход.

И вроде бы знала, что так будет, но она же мама и я почти тоже… и мне просто хотелось, чтобы она посочувствовала, чтобы сказала хоть что-то доброе, но мама…

Я потом в камере даже поплакала по этому поводу. Немного, но плакала. Вот уж не знаю, точка кипения или беременность виной. Хорошо, что этих слёз никто не видел, потому что они какие-то горькие были, даже на вкус горчили.

После встречи с матерью, дни потянулись ещё медленнее, но были и приятные неожиданности: пришло несколько передачек, что с учётом нашего с матерью разговора, оказались каким-то чудом расчудесным. Штаны, несколько широких кофт, бельё. Маман собрала скопом, там и вовсе столетние вещи попались, но и это радовало.

Хрен его знает, может материнское что-то взыграло или совесть. На второе надежды ещё меньше, чем на первое. Это так же максимально правдиво.

Но эти мысли меркнут и бледнеют, перед одним единственным! Меня должны куда-то отвезти! Даже заранее предупредили… расщедрились. Если так разобраться, меня никуда особо не возили, потому что тут свой блок есть, но это по всей видимости не просто плановый, а что-то более грандиозное... Если честно, я готова поехать куда угодно, лишь бы выйти отсюда на минутку. Хоть на прогулку по подземелью…

Утром через «не хочу» закинула в себя кашу, подставила руки под наручники и вышла, предвкушая что-то новенькое. Впереди женщина в форме, сзади этот в затылок дышит, но это всё мелочи. Я впервые за очень долгое время увидела свет. Меня, если хотите знать, даже на следственные мероприятия и экспертизу на местности ещё не вывозили! Они, судя по моим предположениям, быть обязаны, но как это будет… хер его знает. Так что я радовалась прямому солнечному свету, как родному.

Машина, дорога и одурманивающий запах свободы и бензина… второе портило атмосферу, но я всё равно улыбалась, подставляя лицо солнцу. Господи… лето закончилось, а я вот тут… как пришпиленная.

Копают, на допросы таскают, вопросы по кругу… Я так сильно устала от этого! От круговерти, где нет выхода и горизонта не видно, от взглядов, от вопросов... Сколько это будет продолжаться – не знаю. Да что там, боюсь предполагать сколько.

Но пока… меня завели в поликлинику через чёрный вход, видимо, чтобы «не опасных» не шокировать. Просунули в двери, следом только одна вошла, основной конвоир в коридоре остался.

Можно подумать, я тут им сбегу - с третьего-то этажа…

Огляделась. Светленько, стандартненько, знакомо. В кабинете пахнет медикаментами и тяжеленными женскими духами. Дальше осмотр, вопросы сквозь зубы, мои ответы. Врач смотрит карту, пишет, измеряет, снова пишет. И всё вроде бы норм, до вопроса бабы в форме:

- Мы можем сейчас сделать?

- Можем.

Внутри сжимается и я тут же спрашиваю:

- Сделать что?

Женщина бросает на меня взгляд, а вот врач со вздохом негодования отрывается от документов, неспешно поправляет очки и, как идиотке, поясняет:

- УЗИ у вас, Яна Николаевна. Скрининг назначен через неделю.

- Я не знала.

- Плохо, – сказала и отвернулась к компьютеру.

Конвоирша сузила глаза, я в ответ приподняла бровь. Я что, по её мнению, должна знать это на зубок? Она там серьёзно, блять?!

Психую.

Да пошла ты, овца, могла бы и сказать зачем ведут, а-то морды кирпичом и вперёд только.

- Кофту снимайте, штаны спускайте вниз до трусов и ложитесь.

Кое-как устраиваюсь на узкой кушетке, не без неудобств справляясь с одеждой. Конвоир стоит в двух шагах, явно опасаясь, что я прямо сейчас из-под живота автомат Калашникова достану и палить начну. Смешная, честное слово.

Ощущаю себя как товар на досмотре: снять, положить, не шуметь. Смотрю в потолок, пока рядом на скрипучем кресле устраивается поразительно милая женщина, которую я раздражаю одним только своим видком. Согласна с ней… волосы паклей и цвет дикий. Уже не розовый – розовый поддерживать надо, он слез, сволочь и осталась я с непойми чем, плюс корни отросли за несколько месяцев в СИЗО… Похожа на бомжиху – не меньше.

Врач начинает водить холодным датчиком по животу. Внутри - пусто. Ни радости, ни волнения… как закупорено намертво. Спустя несколько минут и каких-то пеликаний, она бормочет:

- Всё в порядке… для вашего срока - никаких отклонений у плода.

Конвоирша подходит ближе, смотрит то на меня, то на экран. Я бы тоже… но увидеть это слишком. Я боюсь привязаться и реветь по ночам уже из-за этого. Через пару месяцев игнорировать факт беременности будет сложно, но сейчас, не хочу…

Хочется просто встать и уйти! Забыть всю процедуру! Стерпеть из памяти на фиг!

Зачем мне это всё? Для чего?

Даже если умудрюсь разродиться мне всё равно крышка. А ходить и думать… нет. Не могу я.

Сжимаю губы, запрещая даже глаза в сторону экрана скосить. И я бы до конца довела – знаю, но врач… она просто берёт и тихо, почти шёпотом предлагает:

- Сердечко хотите послушать?

- Может быть давайте мы пойдём? Можем уже?! – нетерпеливо встревает конвоирша.

Врач не реагирует, в мои глаза смотрит. И смотрит она просто… точнее с толикой жалости, как-то слишком по-женски, что-ли. Внутри от этого взгляда что-то дёргается, и я киваю.

- Савинова, поднимайся! – командует конвой.

- Это меньше десяти секунд. – вдруг осаживает её врач.

Снова встречаемся взглядами с врачом. Она улыбается, не ярко, не показательно, а только уголками губ.

В горле пересыхает от накатившего волнения. Оно пробивается откуда-то оттуда, где до сего момента было плотно зашторено моими титаническими усилиями воли. Но всё меняется. Врач нажимает кнопку - в динамике раздаётся быстрый, скачущий ритм: тук-тук, тук-тук…

Мурашки поползли по ногам: колючие, болезненные, честные… Сглатываю, чувствуя, как увлажняются глаза. Чёртовы гормоны, чтобы их…

Слушаю ровный, очень настырный стук и чувствую, как под рёбрами разливается жар. Там, где была мёртвая тишина, начинает пульсировать жизнью. Маленькое сердечко отдаёт ритм совершенно наплевав на решётки, наручники и прочую хрень.

Я прекрасно понимаю: пока с пузом - не тронут, но как только рожу, когда «защита» пропадёт… с меня спросят по полной.

- Спасибо большое.

Врач кивает, а баба защёлкивает наручники на запястьях, быстро бубня:

- Давай быстрее.

Делаю несколько шагов к двери, но в ушах всё ещё - тук-тук, тук-тук. Прикусываю губы чтобы не улыбнуться.

Надо же… такой маленький, а уже такой настырный. Отец у тебя тоже упрямый… был.

Опускаю глаза вниз, желудок сводит спазмом.

Да… он был, а потом его не стало, и это я сделала. Прости.