Глава 2

Как я уже сказала, Алёна жила у бабушки, пока её родители делали ремонт в новой квартире. Это длилось около года, а потом они стали всё чаще брать её с собой по магазинам: Алёна должна была выбрать обои, шторы, мебель и всё такое для своей будущей комнаты. Я, конечно, понимала важность этого мероприятия, но мне всё равно было очень грустно и обидно оставаться во дворе одной. В то время мы с Алёной были здесь практически единственными девочками нашего возраста.

С пацанами мы не дружили. Они казались нам отталкивающими по многим причинам. Утром и днём их было не видно – они сидели по домам, а вечером, часов после пяти, высыпали во двор толпой в пятнадцать-двадцать человек и играли в футбол. Пацанами мы называли всех парней от девяти до семнадцати лет, которые играли в этот самый футбол. Расходились они довольно рано, не то что мы – ветераны двора. Мы с Алёной выходили гулять первыми и уходили последними.

Что касается Алёны, её взаимоотношения с пацанами я бы описала одним ёмким словом: «вражда». Если их мяч перелетал ограждение поля и попадал на детскую площадку, я понимала, что скоро придётся бежать. Поначалу пацаны просили нас принести им мячик обратно, но мы никогда этого не делали. Я из гордости, а Алёна из вредности. Более того, она всегда пинала мяч в противоположную сторону. Даже странно, что пацаны никогда не предлагали ей сыграть с ними, ведь она всегда попадала точно в цель – под одну из припаркованных во дворе машин. Тот, кого посылали за мячом, сперва громко и досадливо цокал, увидев эту картину, а потом принимал грозный вид и шёл на нас. Алёна брала меня за руку, и мы убегали в другой конец двора, откуда наблюдали за тем, как пацаны пытались вернуть свой мяч. Вскоре они поняли, что в случае чего мы им не помощницы. С тех пор, если мяч прилетал на детскую площадку, Алёна и один из пацанов бежали к нему наперегонки. Если Алёне удавалось оказаться у мяча раньше и загнать его под машину, то потом ей приходилось бежать уже от футболиста. Я ждала её в беседке до тех пор, пока мальчишка не откажется от затеи поймать мою подругу. Бегала Алёна быстро.

Кроме нас и пацанов, во дворе гуляли девочки и мальчики помладше. Они играли все вместе под присмотром родителей. Когда Алёну забирали, я иногда завязывала разговор с кем-нибудь из взрослых или помогала детям: лепила им пасочки и куличи из песка, качала их на качелях, которые мы называли весами, объясняла, как скатиться с нашей ржавой горки не запачкав штаны и так далее. Поразительно, что в таком юном возрасте – я имею в виду годы с семи до одиннадцати – мы могли найти общий язык почти со всеми во дворе. Дети, родители, собачники, продавщицы в магазине – все были рады с нами поболтать, все знали нас по именам.

Также в нашем дворе гуляли дети и подростки из других городов, приехавшие к своим бабушкам и дедушкам на лето. Одной из таких девочек была Таня.

Нам – мне, Алёне и Тане – было лет по восемь, когда произошла эта история. Пока Алёна ходила по магазинам и обустраивала свою будущую комнату, я сдружилась с Таней. Алёне моя новая подруга совсем не понравилась. Аргумент против Тани у неё был один: однажды она погуляла с ней, пока меня не было, и сразу поняла, что Таня не очень хороший человек. Я Алёне не верила, и вскоре мы из-за этого поссорились:

– Ну с кем-то же мне надо гулять, пока тебя нет! – говорила я. – Я не могу сидеть и ждать тебя во дворе, как какая-то собака!

– Ты можешь посидеть дома или во всяком случае не гулять с Таней! – ответила Алёна.

– Почему я не могу гулять с Таней? Она тоже моя подруга.

– Ах, подруга? Ну вот и дружи тогда с ней, а не со мной! – обиделась Алёна. – Скоро я вообще перееду к родителям, и ты сможешь гулять со своей Таней хоть каждый день!

– Вот и буду с ней гулять!

В детстве мы с Алёной подружились раз и навсегда. И ссорились каждый раз тоже навсегда.

После того разговора я действительно стала гулять только с Таней, но Алёна всегда была где-нибудь поблизости и бросала на меня недобрые взгляды. Она пыталась делать вид, что ей и одной хорошо гуляется: выносила кукол и играла сама с собой, сидела на лавочке и в одиночестве ела наши любимые сухарики со вкусом красной икры, залезала на наше дерево. То была вишня. Ягоды на ней росли горькие, их было абсолютно невозможно есть. Но зато у того дерева был толстый ствол и много веток. У меня было своё место на нём, у Алёны своё. Возможно, во время той ссоры она залезала на дерево именно затем, чтобы оно не досталось мне или тем более Тане. Вишнёвое дерево возле первого подъезда было одним из тех мест, которые мы с Алёной считали только нашими. Личными.

А напротив вишнёвого дерева росло абрикосовое – с тонкими острыми ветками. Летом во время дождя мы с Алёной бегали туда-сюда от её подъезда к моему. Было что-то захватывающее в этих пробежках. А потом, когда дождь заканчивался, мы начинали дурачиться: одна из нас становилась под абрикосовое дерево, другая дёргала за тонкую ветку, и все капли, что были на листьях, падали на первую. Мы называли это «летним душем».

Таня нашу любовь к деревьям не разделяла. Алёна защищала от неё нашу вишню, а та ей была и не нужна. Таня вообще многое делала не так, как Алёна.

Например, когда я не могла выйти гулять, Алёна составляла мне компанию, стоя под моим балконом. Я жила на первом этаже, и все окна у нас выходили не во двор, а на улицу. Мы с Алёной болтали или играли в игры с мячом: в семью, съедобное – несъедобное и так далее. Когда же однажды я не смогла выйти погулять с Таней, она просто залезла ко мне в квартиру через балкон, чем ошеломила сначала меня, а потом и моих родителей, когда те вернулись с рынка.

Сейчас я уже точно не вспомню, как долго продлилась наша с Алёной ссора, но могу рассказать, как мы в итоге помирились.

В тот день я вынесла на улицу свой самокат. Мы с Таней катались на нём по очереди. Я предлагала кататься только во дворе, но Таня говорила, что за домом гораздо интереснее. В нашей многоэтажке было четырнадцать подъездов, и я ждала Таню на площадке, пока она объезжала их все. Алёна тоже находилась во дворе, а потом куда-то ушла. Вернувшись, она сказала: