Чудище

Сентябрь принёс на Алтай холодный северный ветер. В отдельных районах выпал снег, не обошёл он стороной и село Усть-Мосиха, более того, залежался в нём, – как высыпал 5 сентября толстым слоем, так и остался лежать до Рождества Пресвятой Владычицы Богородицы и Приснодевы Марии. В эти дни вьюжило как зимой, особенно по ночам, – холодный северный ветер гнал плотные тёмные тучи по мрачному небу, тоскливо завывал в печной трубе, не забывал и залихватски свистнуть в щели дворовых пристроек. Успокоилась, заблудившаяся в осени зима, лишь к концу второй недели сентября – к Воздвижению Честного и Животворящего Креста Господня.

Впервые за полмесяца сентября небо очистилось от мрачной серости. Выглянувшее солнце растопило островки снега, подсушило тропинки, засияло бриллиантовыми искрами в лужицах и лентах трав, тянувшихся вдоль дорог, и вновь раскрыло улыбки на лицах людей. Тёплым дням возрадовалась и природа, и пташки и, конечно, люди, уставшие от промозглости «нахальной» зимы, скрутившей в тугой холодный комок и день и ночь первых дней осени. Вновь у тына стали переругиваться, потом мириться, соседки, вновь любопытная ребятня толпилась у кузни, где сельский кузнец Синоренко Иван, «играя» молотом, как киянкой, созидал что-то из раскалённой металлической заготовки. К вечерним сумеркам село затихало, лишь со стороны озера неслись какие-то неясные звуки, и ароматный дым из печных труб бань приятно щекотал ноздри парней и девчат возвращавшихся домой с посиделок. По ночам вновь с перепугу брехали пугливые собаки и скрипели неплотно прикрытые двери сараев.

За прошедшие дни сентября Севостьянов Куприян впервые спал спокойно, руки и ноги не тянула ломота и не мучала бессонница, но в середине ночи его разбудил тяжёлый сон.

– Приснится же такое, – подумал Куприян. – Какие-то снежные горы, грязь, лесные дебри и я среди всего это нереального в жизни хаоса.

Сквозь узкую щель рассохшихся ставен, закрывших на ночь окно дома, к тщательно выскобленной столешнице соснового стола прилепилось маленькое бледно-серое пятнышко тощей лунной нити.

Тихо встав с постели и, посмотрев на лунное пятно, Куприян направился к ведру с водой.

– Что не спится-то? – приподняв голову от подушки, спросила жена.

– Что-то внутрях всё горит, водицы испью и на улку выйду. Постою малось, а ты спи, не тревожься.

– Тагды оденься хошь. Куды раздетый-то, не лето уже, осень, сыро на дворе, простудишься, – ответила Авдотья и вновь уронила голову на подушку, но уже через минуту, почувствовав в душе тревогу, встала с постели и направилась к выходу из дома.

Куприян стоял на крыльце и к чему-то прислушивался.

– Ночь-то какая… Светлынь, как днём, – подойдя к мужу, проговорила Авдотья.

– Тихо! – прошептал Куприян.

– Чего эт ты шепотком-то?

– Тихо, тебе говорю! – вновь прошептал Куприян. – У коровника что-то большое копошится.

– Боязно, Куприянушка, айда в дом. Вдруг волки, – вжалась в мужа Авдотья.

– Какие волки?.. Большое что-то… как телок. Пойду, гляну.

– Утром глянешь, Куприянушка, – задрожав от испуга, вжалась в мужа Авдотья.

– Како утро? О чём ты? Утром могёт быть будет уже поздно! Утром нашу Бурёнку можь уже уведут за тридевять земель… Сыщи потом… ветра в поле. Щас пойду, гляну… принеси топор… у лавки он.

– Я щас, Куприянушка.

Через минуту с топором в руке Куприян медленно продвигался к коровнику. Приблизившись к нему, повернул за угол в тень и тотчас уткнулся во что-то большое, чёрное и мягкое.

Ночь разорвал двухголосый ор, затем удар и топот ног по земле. Следом со стороны коровника в сторону ограды метнулось нечто-то огромное и человекоподобное, но, не пробежав и дюжины шагов, это неведомое чудище получило удар колом по голове и медленно повалилось на землю.

В секунды падения чудище обернулось.

– Ой, Господи! – воскликнула Авдотья, распознав в падающем человеке Кузьму Чумаченко – наёмного работника мельника Ивана Тузикова. – Человека убила!

Чумаченко недвижно лежал на земле, его губы были плотно сжаты и сквозь них не неслось ни хрипа, ни стона.

– Господи, чего ж я сотворила, – заламывая руки, запричитала Авдотья. – Человека дрыном… по голове!

– Погодь, погляжу, – подойдя к жене, прогундосил Куприян. Наклонился, прислушался. – Дышит. Не реви! Живой он! Ишь ногами сучит, паразит этакий… лежит, а всё одно брыкается. Вовремя ты его, иначе утёк бы. Гад, юшку мне пустил, – утирая нос, прогнусавил. – Посторонись-ка, пну его разочек в бок, чтобы знал, как по чужим дворам шастать. Злыдничество у коровника нашего хотел устроить.

Авдотья успокоилась, перестала заламывать руки, безвольно опустив их вдоль тела.

Чумаченко, очнувшись, застонал.

– Ишь, очухался, гад! – проговорил Куприян, замахнулся ногой, но передумал, не стал пинать поверженного злоумышленника. – Леший с тобой! Я не какой-то там супостат. Пущай с тобой общество разбирается… и кому след… ещё. Какого, спрашивается, лешего тебе здеся понадобилось… ночью? Какой леший понес тебя к коровнику моему? А? Отвечай, какую такую каверзу хотел устроить, басурман ты этакий?

Чумаченко стонал, перекатывался с бока на бок, ухватившись за голову.

– Каверзу, каверзу! Чего ещё-то в ночь творят всякие басурмане! – подтвердила слова мужа Авдотья. – Корову нашу увесть хотел, али ещё чего худого, будь он неладен!

– Как шпиён басурманский! Правильно мыслишь, Авдотья, корову хотел уворовать. Видно не шибко сладко ему живётся у Тузикова.

– А и правда, Куприянушка! Иначе што ж ему делать в нашем дворе у коровника… и ночью.

– И ведь ночь-то выбрал какую… Люди устали от холодов, спать улеглись с миром, а он словно вор, вор он и есть, по чужим стайкам! Гад подколодный!

– Гад он и есть, Куприянушка. А только што ж мы теперича будем делать с ним? Оставим здесь, утекёт.

– Свяжем и все дела, а утром народу представим в его поганом виде. Пущай решают, как с ём быть.

– Так околеет на земле-то сырой.

– А мы его соломкой укроем, вот и вся забота. До рассвета выдюжит, не зима….

– А ежели всё ж таки утекёт? Развяжется и поминай, как звали. Можь нам его в дом занесть?

– Нечего ему в дому нашем делать, и не утекёт он, не вода… Руки свяжем, ноги к спине заломим, никуда не денется. В дом его ещё… Он по сараям нашим, а мы ему с поклоном, нате вам, господин хороший, – Куприян поклонился, как вельможа плавно и с протяжкой правой руки. – Палаты наши примите, в постельку нашу тёплую улягтесь, а мы как-нибудь за печкой устроимся… к тараканам поближе. Так ли чё ли?

– Как скажешь, Куприянушка. Только может быть, ему подушку под голову подложить? А то так-то оно как-то и неудобно лежать, тело затечёт… скукоженное, а в голову кровь хлынет, она у него и так побитая, помереть может.

– Кровь в голову, говоришь, – почесал затылок Куприян. – Это оно, конечно, того самого, могёт быть и хлынет… Только подушка-то у нас одна, свою ли чё ли под него класть… закровянит своей головой-то разбитой… Крепко ты по ней приложилась, – ухмыльнулся.

– Так я ж в твою защиту бросилась. Думала разбойник какой.

– Храбрая ты у меня, Авдотьюшка, токма более так не делай. Благо, что всё так славно получилось, а ежели бы он увернулся и на тебя… с дрыном-то твоим. Тагды што?

– Прости, миленький, не думала о себе, о тебе пеклась.

– Ладно… что уж тут! Что сделала, то сделала… а всё ж таки храбрая ты у меня. За то и люблю тебя.

После этих ласковых слов, Авдотья с нежностью посмотрела на мужа и зарделась. Была ночь, не видел Куприян алый разлив на щеках жены, но почувствовал душу её, ещё крепче слившуюся с его душой.

– Ты вот что, Авдотья, сходила бы домой… платок на голову надела… ветер вон холодный поднялся. – Куприян кивнул на берёзу у ограды кивающую ветвями. – Неровён час застудишься.

– Ничего, Куприянушка, ничего! Мне не зябко, – ласково смотря на мужа, ответила Авдотья.

– Коли так, принеси из стайки верёвку… на гвозде у входа висит, а я покуда посторожу его… чтоб не утёк, вона, перестал кататься, не стонет уже, глазами моргает, – сказал жене и, слегка склонившись над пленником, проговорил. – Чего моргаешь-то? Набедокурил, теперича лежи спокойно, покуда Авдотью не кликнул, чтоб она по тебе ещё разок приложилась… дрыном.

– Го-о-лова-а, – простонал Чумаченко.

– А у меня нос. Ты мине его, паразит ты этакий, сломал. Мине что ж теперь спасибо тебе говорить? На-ко вот выкуси. – Севостьянов выкинул в сторону поверженного «врага» фигу из трёх пальцев.

– Голова застудится. Как же я потом буду ею думать?

– В тюрьме оно тебе думать не нужно будет. Там за тебя тюремные начальники думать будут… когда исть дать, когда на прогулку, али на работы вывести. А под голову твою соломки подложу, как на перине лежать будешь… до самого рассвету, а там пущай с тобой народ разбирается. Опосля мне до тебя наплевать. Ишь, чего удумал! Корову мою слопать.

– Не нужна мне твоя корова. Уберечь хотел её от разбойников.

– Это где ж ты разбойников сыскал? – подойдя к мужу и подавая ему верёвку, спросила Кузьму – Авдотья. – Окромя тебя разбойника у нас других нету. Вяжи ево, Куприянушка, а я покуда солому принесу, чтобы голова его худая и впрямь не простудилась… А то неровён час совсем ею тронется.

– Что же вы со мной как с разбойником? Совсем стыд потеряли. Я обеспокоился о вашем добре, а вы меня дрыном по голове. Разве ж так можно с человеками поступать. В святом писании сказано: «Не судите, и не судимы будете». А вы чего устроили? Смертоубийство! Бог воздаст вам за грехи ваши! Гореть будете в пламени адском!

– О нашем добре обеспокоился… Ну, рассмешил! Ночью-то!.. Отчего днём, как все честные люди не пришёл? Мы бы тебя за стол усадили, чаем угостили, а теперича лежи угощённый дрыном и радовайся, что жив остался, – ухмыльнулась Авдотья.

– Чуешь, что жена моя говорит? То-то же! А то туда же, гореть нам в пламени адском. Об нас пячись не надо, у нас ещё и тута… на земле делов много, – ответил Севостьянов. – А и худого мы никому не делали… Так что не нам, а тебе в аду гореть. Ишь… разговорился. Лежи, кому говорю… тихо… покуда и я по твоей голове не приложился. А уж если я приложусь, тагды она у тебя болеть перестанет, да и мине забот меньше, вязать тебя не надо. Так что лежи спокойненько и не разявай рот, покуда вяжу тебя. Да не брыкайся, не брыкайся, а то неровён час руки-то твои и ноги верёвкой до крови порежу… тонкая она у меня, но прочная, нонешним годом купленная. Как знал, что сгодится… и сгодилась… славная верёвка… из пенькового волокна… прочная.

Остаток ночи прошёл быстро, – в заботах о пленнике. К рассвету у двора Севостьянова собрался народ. Все хотели посмотреть на диво, которое изловил Куприян ночью у своего коровника. Диво лежало на земле, укрытое соломой, и не издавало ни звука.

– Кого же он словил? Лешака, аль водяного? – говорили одни.

– Водяному-то што здеся делать, озеро вона где, – отвечали другие, кивая головой в сторону северной околицы

– А и лешему тута делать тож нечего. Лес-то отсель верстах в трёх, – проговорила соседка Севостьяновых – Таисия Иванова – высокая, крепко-сложенная женщина лет тридцати. – Одно ясно, зверя лютого словил… степного.

– Пошто так? – спросил Таисию Лев Перепёлкин – щуплый мужчина лет за сорок. – Можь там… в соломе-то вовсе никого и нету. Шутку, можь, затеял Куприян-то. Деревяшку какую-нить сострогал и спрятал в соломе… звуку-то никакого нету оттель. Ежели б чего живое там было, то шевелилось и звук издавало, так я разумею, а он вовсе совсем мёртвое…

– Скажи, что ещё на радость тебе… Делать ему нечего! Куприян Фомич человек сурьёзный, ему не до шутков, – урезонила Таисия Перепёлкина.

– Я разве ж говорю, что Куприян Фомич баламут какой. Ясно дело, человек он сурьёзный, только ж оно всякое бывает… можь ему штой-то померещилось и он заместо чудища скотину какую соломой прикрыл… ночью-то не разобрал что к чему… – изменил своё мнение относительно деревяшки Перепёлкин.

– Што гадать-то, што в соломе?! Прячет, значит, есть на то причина основательная, и перво-наперво, чтобы не пужать людей прежде времени, – уверенно проговорил Ковригин Филипп – односельчанин Перепёлкина, стоящий плечо в плечо рядом с ним.

– Так оно хошь прежде, хошь по времени, а всё одно жутко, – ответил Перепёлкин, пугливо озираясь по сторонам.

– Не дрейфь, Лев, ты же у нас лев. Вона нас сколько… почитай со всех соседних улиц народ собрался, – бравируя храбростью, ответил Ковригин.– Ежели чего, скопом его скрутим.

– Говорил, подбадривал соседа, вжавшегося в себя от страха, Филипп Флёрович, но сам не стремился влиться в первые ряды зевак, плотно придвинувшихся к ограде, ибо у самого тряслись поджилки.

– Тебе хорошо говорить, ты вона какой огромадный, – ответил Перепёлкин, посматривая на Ковригина снизу вверх. – А ежели за домом смотрит на нас его собрат-зверь, и готовится напасть на нас. Тогда што? Вдвоём они нас того… загрызут, вот!

– Вдвоём, говоришь, – почесал за ухом Тит. – Вдвоём могут… а только нас всё одно больше… Всех не сгрызут…

– По мне какая разница, всех, али не всех, ежели я могу быть среди загрызенных? Пойду отсель, покуда и взаправду кровя не пустили… у меня её и так не особо-то много, – ответил Перепёлкин и сделал шаг назад, – в сторону от забора.

В это время беззвучно открылась дверь дома, и на крыльцо вышел Куприян Фомич.