Проснулся Гамаюн на рассвете – как всегда, без будильника.
Милена посапывала рядом, она любила поспать по утрам. Он осторожно встал, бесшумно оделся, тихонько прошел на кухню – боялся разбудить, от проснувшейся до срока Милены лучше держаться подальше. Скажи кому, что он, начальник всесильного Отдела, местным прозвищем которого – Карахар – аборигены пугают детей на самых дальних кочевьях, – намекни кому, что подполковник Гамаюн чего-то боится и от кого-то предпочитает держаться подальше – не поверили бы. А зря. У всех есть свои маленькие слабости. У него была Милена.
Завтракать Гамаюн не стал, сразу отправился на утреннюю прогулку – тоже привычка. Хотя сегодня, может, и стоило подкрепиться – день предстоял долгий и событиями переполненный. Много чего, так уж сложилось, должно было сегодня произойти в дополнение к его рутинным обязанностям.
Сегодня – расширенное совещание у Таманцева. Звучит тоже рутинно и достаточно мирно, но все не так просто… И чем оно закончится и во что все выльется – не знает никто. Даже Гамаюн, которому по штатному расписанию положено знать все.
Сегодня – “орлята” затеяли переворот. Путч. Мятеж. Говоря по иностранному – ку д' эта. Тоже, по большому счету, рутина. Заговоры на Девятке плодятся как черви в навозной куче – и вреда от них примерно столько же. Но… Расслабляться нельзя, иначе очередной опереточный путч станет последним. Для Гамаюна – последним.
Сегодня – отключение “двойки”. Вот это серьезно. Вот про это мало кто знает – в отличие от совещания и переворота. Фактически, со всеми подробностями, – четыре человека, Гамаюн пятый. Вполне возможно, что скоро узнают все и будут называть с трепетом, с большой буквы: Отключение. И делить жизнь на “до” и “после” Отключения. Как сейчас делят на “до Прогона” и “после”. А если карта не так ляжет… Тогда не узнают. И не станут никак называть. Некому будет называть…
И – так уж совпало, но именно к сегодняшнему утру Нурали-хан собирает к ставке, что под Гульшадской горой, своих архаровцев – отовсюду, с самых дальних кочевий… И будет их, по разведданным Сирина, тысячи полторы… А по сведениям из источников Гамаюна – больше.
Гораздо больше. В разы…
Что пришло хану в голову, конечно, неизвестно. Может, решил произвести смотр и воинский парад в честь праздника Заклания Черного Барана (есть тут такой, и вроде должен на днях состояться). Мирный парад с последующей демонстрацией степных трудящихся… Но почему-то слабо верится.
И в самом деле, если взглянуть на все глазами хана, то беспредел получается полнейший: кочевали себе люди спокойно, из года в год, одними и теми же путями, спустились с предгорий к озеру, на весеннюю тюбеневку – и нате вам, подарочек от Тенгри-Ла, айдахар ему в душу. Стоит на исконном месте ханской ставки, на высоком, вдающемся в Балхаш полуострове – Девятка во всей своей красе. Со всеми прилегающими сооружениями, и со штабом, и с жилым городком, и с объектами соцкультбыта, и с казармами почти на восемь тысяч душ, и т.д. и т.п. – даже с так и не снятым истуканом Вечно Живого на главной площади, на “пятачке”… И – со свежеустановленными минными полями по периметру.
Нет, понятное дело, прославленный классиками телеграф Узун-Кулак давно и исправно морзировал Нурали-хану о свалившихся ниоткуда пришельцах – но мало ли чего долгими степными зимами у костров болтают… Воочию хан убедился во всем чуть больше месяца назад, в апреле. Срок достаточный, чтобы прощупать сильные и слабые стороны захватчиков и составить план генеральной их зачистки.
Может, начнут и не сегодня, неизвестно. Но надолго расположить всю орду у горы невозможно – призванных на службу здесь, как всюду и везде, кормит воинское начальство. Хан. Из личных отар. Так что долго держать под знаменами свою дикую дивизию Нурали никак не станет…
…Гамаюн неторопливо шел по просыпающейся Девятке, перебирая в мыслях все события дня грядущего… Увидел обогнавшего Лягушонка в цивильном и с удочками (хотя рыбалку тот презирал) – и понял, что за текучкой позабыл про одно важное для себя событие.
Сегодня его должны были убить.
Доходное, кстати, дело – награда назначена, по слухам, немалая – в самой твердой местной валюте. В баранах.
Награда за голову Карахара.
Местное прозвище подполковника – Карахар – было сокращением. Полное имя насчитывало слогов двадцать, произносилось нараспев, как японские хайку, и незапоминаемо было в принципе. Переводилось красиво: “Черная Птица, повелевающая Драконами Земли.”
Гамаюн втайне гордился. Драконы Земли – звучит, согласитесь? Хотя означает сей термин лишь танки да БМП… Сокращение звучало хуже, вызывая в памяти малобюджетные боевички о гениях кунг-фу: “Карахар” – “Черный Дракон”…
Но – местные жители таких боевичков отроду не видели и именем Карахара пугали детей – наряду с Хурай-Ла, вечно голодным демоном Земли…
Дети пугались и того и другого. Плакали.
Но Карахара пугались больше.
“Орлята” на заседании своего штаба постановили было начать историческое выступление с ликвидации Гамаюна – на его традиционной утренней прогулке.
Потом, поразмыслив, отказались от тактики индивидуального террора. Решили действовать классически, по проверенной схеме: мосты, вокзалы, почта, телеграф… Ну, честно говоря, мосты с вокзалами в Девятке не наблюдались, а почта-телеграф пришла в последнее время в некое запустение: телеграммы посылать некуда, письма с посылками не поступают… Но здание наличествовало, даже уцелела над ним часть двуязычной вывески со странным словом “байналыс”, изображенным кириллицей.
(Что сие означало, Гамаюн примерно догадывался – или “отделение”, или “связи”. До Прогона знание подполковником тогдашнего местного наречия ограничивалось вывесками на магазинах: “нан” – “хлеб”, “балык” – “рыба”, “азык тулик” – “продовольственный”… Теперь – учил старательно, хотя мова нынешних аборигенов во многом отличалась от прежней.)
“Орлят” заброшенная почта не интересовала. Но к захвату действительно важных объектов они подготовились. Правда – не только они. Гамаюн тоже.
А начальника Отдела пернатые решили прихлопнуть или в ходе операции, или потом – когда ликующее освобожденное население начнет украшать фонари сатрапами и угнетателями. Здравую мысль о том, что поспешная утренняя ликвидация подполковника мгновенно поднимет на ноги Отдел и всю Девятку, серьезно осложнив операцию – эту банальную идею внушил заговорщикам негласный сотрудник Гамаюна, занимавший в иерархии “орлят” не последнее место. Все бы хорошо, но…
Чуял Гамаюн во всем этом деле некий посторонний запашок – а на свой нюх он привык полагаться. Больно уж все ко времени, вся эта карнавальная революция… Как раз к отключению. И – кавалерия Нурали-хана за холмами – лишь протруби.
Ни о том, ни о другом “орлята” не знали и знать не могли. Но назначили выступление именно на сегодня. Значит? Вариант простой – к этим придуркам внедрен и мягко на них влияет не только человек Отдела. Есть еще кто-то за кулисами – и цели его, мягко говоря, непонятны.
Ясно одно: если покушение на Гамаюна всй же состоится, то агент в штабе “орлят” – канал для дезинформации. Используют его втемную, или переметнулся – неважно. Важно другое. Возможностей проверить этот источник нет. Водевильный путч может оказаться ширмой для чего-то смертельно опасного. И если…
Короче, с Гамаюном или без него, но Отдел нанесет в случае покушения немедленный превентивный удар. Страшной силы слепой удар по площадям. “Двойку” отключат – так, что включать будет нечего. Орду Нурали-хана выметут огненной метлой – так, что вести давно запланированные масштабные переговоры будет не с кем. “Орлята” вкупе с борцами за другие идеи будут немедленно повязаны, и мгновенно, пока не зашевелились “демориальцы” и жены-друзья-родственники, водворены на гауптвахту, и там срочно вспыхнет бунт, жестоко подавленный с применением оружия – и оппозиции в Девятке не станет.
Совсем не хотелось Гамаюну подобного поворота событий. На счету каждый человек – а завихрения с заговорами скоро пройдут, люди перестанут рваться с пеной у рта к штурвалу – как только сообразят, что штопор перешел в управляемое пике. В полет хоть куда-то…
И с Нурали, понятно, надо договариваться – а не втягиваться в бесконечную войну. И “двойку” отключать надо с умом, не рубить сплеча. Но – рисковать всем и всеми Гамаюн не мог.
А еще – Гамаюну просто хотелось пожить. Да вот выпала такая лакмусовая бумажка. Собственная голова.
…Он вышел на набережную – ею именовалась бетонная дорожка по краю скального обрыва с бетонной же оградкой. Никто не выстрелил из многочисленных окон трех самых удаленных от центра домов жилого городка – дальше лишь гаражи и периметр. Даже не попытался приступить к процессу выстрела – а закончить сие действие едва бы позволили, ребята Ткачика прикрывали окна плотно. Хотя профи в антиснайперских делах был среди них лишь Лягушонок. И не в одних антиснайперских. Но практический зачет для молодых не состоялся… Ну и ладно. Пошли дальше.
Гамаюн пошел дальше, вглядываясь в серовато-белесую даль озера – вид с высокого берега открывался роскошный. Балхаш больше похож на море – противоположного берега не видно, а ихний – от горизонта до горизонта. И вода – соленая. Не чуть солоноватая, как до Прогона – соленая.
Жить летом, да у теплого моря – курорт, а вот зимой, резко-континентальной зимой… Зимой Девятка чуть не вымерзла. Система центрального отопления, не рассчитанная на такую соленую водичку, накрылась быстро и бесповоротно. Опреснитель. Котельная. Трубы и радиаторные батареи в квартирах.
Зима выдалась кошмарная. “Двойка” и “единичка” лишились развешанных по стенам тэнов – не хватало, ладили самодельные. Нихромовая проволока на черной бирже стала дороже спирта и сигарет – ее по привычке натягивали между рам двойных окон – пока не додумались, что эти промежутки лучше всего набить старым тряпьем, тепло ценнее света – стали навивать самопальные спирали на что попало – мазут в резервных (уже в резервных!) емкостях убывал, как первач из бутыли в теплой компании – изношенные электросети не выдерживали тройной нагрузки – коротило-искрило-вспыхивало – пополненная добровольцами пожарная команда не знала сна и отдыха… В конце концов накрылась подстанция – конкретно накрылась, на три недели авральных работ. И, по закону подлости, – ровнехонько тридцать первого декабря, вечером, – праздник был грустный. Началась эра буржуек и каменок, сожгли все, что горело, нужное и ненужное – дети, невзирая на запреты, шастали в степь сквозь весьма тогда прозрачный периметр, за вязанками тоненьких ломких стеблей, сгорающих быстро, как порох… А разъезды кочевников, пусть немногочисленные, добирались и тогда к Девятке с ближних зимовий… Работы Гамаюну хватило. Он работал – жестоко. Для первого впечатления. Здесь встречают не по одежке – по оружию и умению им владеть. Тогда, зимой, он и заработал свое прозвище – которым пугали детей даже на дальних кочевьях.
Тяжкая была зима. Они перезимовали, выжили.
Но на подходе лето – и тоже очень хочется выжить…
О проекте
О подписке
Другие проекты