Глава 6
«Колмовские посиделки»

1.

С Борисом Филистинским Василий Пономарев познакомился ранней весной сорок первого года. Пароход «Всероссийский староста Михаил Калинин» (бывший «Иоанн Кронштадтский») ходко бежал по Волхову. Мимо проплывали заросшие ивняком берега, на старой ветле сидел, нахохлившись, орлан-белохвост. У фальшборта стоял мужчина средних лет, по лагерному бушлату в нем угадывался бывший заключенный.

– Давно откинулся? – негромко спросил Пономарев.

«Зэк» остро взглянул на него сквозь круглые стекла подвязанных ниткой очков.

– А вам какое дело? – неприязненно буркнул он.

– Я тоже сидел, – успокоил его Пономарев. – Соловецкий лагерь особого назначения. По какой статье чалился?

– Ухтпечлаг. Статья 58-я, пункт 10, контрреволюционная пропаганда, – ответил тот.

Разговорились. Борис Филистинский, так звали незнакомца, рассказал, что сам он ленинградец, но поскольку в Ленинград ему теперь въезд закрыт, выбрал местом жительства Новгород. Пока плыли, вспоминали лагерное житье-бытье, общих знакомых, сравнивали СЛОН и Ухтпечлаг. Прощаясь на пристани, договорились повидаться снова.

Во время второй встречи Филистинский показался Пономареву совсем другим человеком. Вместо лагерного «клифта» на нем ладно сидел легкий полотняный костюм. Крупный с горбинкой нос оседлали солидные очки в роговой оправе. Новый образ вчерашнего зэка довершили модные в те годы чаплинские усики.

Теперь Филистинский рассказывал о себе много и охотно. Родился он в Ставрополе, в семье офицера царской армии, погибшего в Первую мировую. С юных лет увлекался восточной философией. Окончил Ленинградский институт живых восточных языков, но поскольку философией сыт не будешь, пришлось устроиться экономистом в стройтрест. Ну а дальше все как по нотам: арест, суд, лагерь, поражение в правах. В Новгороде поселился у своей матери, зубного врача здешней психиатрической больницы.

2.

Колмовская психбольница расположилась на городской окраине. Места тут живописные, да только тянется за ними многовековой шлейф людских скорбей и страданий. «Коломище» в переводе с древнерусского означает могильник, во времена пращуров здесь находились древние погребения. В ХIV веке могущественный новгородский боярин Юрий Онцифорович «поставил здесь церковь и монастырь устроил», но подлинный расцвет Колмовского монастыря пришелся на петровское время. Тогдашний новгородский митрополит Иов, владыка многомудрый и сострадательный, устроил здесь на свои доходы первый на Руси дом для незаконнорожденных сирот и сам занимался воспитанием своих, как он их называл, «найденышей». Побывавший здесь однажды царь Петр I приказал и в других городах «строить дома для зазорных младенцев, которых жены и девки рожают беззаконно, и стыда ради отметывают в разные места, отчего оные младенцы безгодно помирают, а иные матерями умертвляются, а потому объявить, чтобы младенцев не отметывали, а приносили бы к тем гошпиталям и клали в окно тайно».

Императрица Екатерина II своим указом упразднила Колмовский монастырь, повелев построить здесь больницу для умалишенных и тюремный замок, где останавливались этапы каторжан по пути в Сибирь. В колмовском «доме скорби» провела полтора года среди умалишенных таинственная Вера Молчальница, в которой некоторые современники видели удалившуюся от мира супругу Александра I Елизавету Алексеевну.

В 1865 году Колмовская психбольница перешла в ведение Новгородского земства и вскоре превратилась в одно из лучших лечебных заведений России этого профиля. Известный психиатр Синани лечил скорбных рассудком больных методом внушения без погружения в гипнотический сон. Упор также делался на трудотерапию. У больницы имелось собственное подсобное хозяйство, сад, оранжерея, пруды, огороды, скотный двор. Лечились здесь и люди известные, к примеру писатель-народник Глеб Успенский, страдавший раздвоением личности. Увы, несмотря на все усилия Синани, лечение так и не помогло.

С началом Первой мировой войны в Колмове разместился лазарет для раненых солдат и офицеров, многие из которых находились на грани помешательства от перенесенных ужасов и страданий. Готовили здесь медсестер для фронта. После революции в больнице прятался от большевиков бывший премьер-министр Временного правительства Керенский, а в советское время разместилась 1-я Ленинградская областная психиатрическая больница.

3.

В домике врача-психиатра Андриевского по вечерам собиралась ссыльная питерская интеллигенция: философ Аскольдов, поэт и ученый-эллинист Ёгунов, художница Надежда Благовещенская, сестры Наталья и Татьяна Гиппиус. Сестры работали в местном музее реставраторами. Платили им, как бывшим «контрикам», сущие гроши, и, чтобы выжить, они лепили на продажу фигурки матрешек и гармонистов. Их знаменитая сестра поэтесса Зинаида Гиппиус, эмигрировавшая во Францию, звала сестер в Париж, но те предпочли остаться в России.

У всех за спиной были аресты, пересыльные тюрьмы, лагеря.

Василий Пономарев вскоре тоже сделался завсегдатаем «колмовских посиделок». Пили чай, иногда вино, читали свои произведения, беседовали на разные темы – от философских до сугубо бытовых. Засиживались обычно за полночь. Андриевский рассказывал о последних веяниях в психиатрии, Аскольдов пространно рассуждал на религиозно-философские темы, сестры Гиппиус вспоминали знаменитых поэтов-символистов, с которыми они тесно общались.

Надежда Благовещенская рассказывала, как в битком набитом «телячьем» вагоне вместе с ней ехали на Колыму монахини, проститутки, инженеры, воровки, артистки, колхозницы, работницы и лесбиянки. С юмором вспоминала своего следователя. Желая поразить своей образованностью, он употреблял сугубо интеллигентные выражения, вроде «после фактум» и «домкратов меч».

Душой компании вскоре сделался Борис Филистинский, оказавшийся истинным кладезем самых разнообразных познаний, будь то буддизм, классическая музыка или балет. Как в шутку говорила Лидия Андреевна, его мать: «Боря знает все, а если не знает, то выдумает».

Любимым предметом монологов Филистинского была поэзия Серебряного века. Мог часами наизусть читать стихи Гумилева, Блока, Андрея Белого, а также свои собственные стихотворения. Самозабвенно любил оперу, чтобы послушать «Ивана Сусанина» в Мариинке, однажды тайком съездил в Ленинград, рискуя схлопотать три года лагерей за нарушение паспортного режима.

Памятуя, что и у стен бывают «уши», разговоров о политике первое время старательно избегали, но начавшаяся война сразу затмила все прочие темы. В их тесной компании вскоре обозначилась трещина. Одни считали немцев врагами, другие надеялись, что они несут освобождение от большевистской тирании. Сам Василий Пономарев переживал мучительный раздрай. Ему тоже хотелось, чтобы немцы «дали чёсу» коммунистам, и все же болело сердце о родной земле.

Зато Филистинский сделал свой выбор сразу. Чем ближе придвигался фронт к Новгороду, тем злее становились его речи. Он горячо обличал «жидобольшевизм», восхищался военной мощью Германии, предсказывал скорый крах советского строя.

– После того как тонкая прослойка убежденных комсомольцев и коммунистов будет уничтожена, – говорил он, возбужденно сверкая очками, – Красная армия прекратит сопротивление и начнет массово сдаваться в плен. Уже сейчас на сторону Германии переходят многие тысячи бывших советских граждан. Моему отцу, который сражался с немцами в Первую мировую, такое не могло присниться и в страшном сне!

– Что касается нас, интеллигентов, – веско продолжал Филистинский, – то нам пока надо сидеть тихо, не рыпаться и ждать. Скоро придет наш час, и вот тогда мы заявим о себе в полный голос!

4.

«Колмовские посиделки» закончились с первыми бомбежками. Стало уже не до разговоров. Заслышав сирену воздушной тревоги, люди прятались в подвалы. У больных начались психические обострения, им делали успокоительные уколы, давали элениум. В громадный больничный подвал прибывали люди из города, из Псковской и Ленинградской слободок. Располагались на полу, вперемежку с психическими больными, переведенными из верхних палат, тревожно прислушивались к тому, что творится наверху.

– Господи, Господи, Господи! – шептал кто-то в углу.

Городская «тройка» долго не могла решить, что делать с психиатрической больницей. Сначала собирались эвакуировать, но потом от идеи пришлось отказаться из-за острой нехватки транспорта. Да и как эвакуировать семьсот пациентов, многие из которых из-за бомбежек впали в состояние буйного помешательства! Вместе с больными в городе осталась большая часть медперсонала. Осталась и врач Ольга Передольская, приходившаяся Василию Пономареву близкой родственницей. Сам же он все никак не мог принять окончательное решение.

…В тот день он стоял на берегу Волхова. Город скрывался из глаз в сплошном черно-желтом дыму. Горел лесопильный завод, огненные шапки перелетали на пристань. Над Антониевым монастырем кружили бомбардировщики, где-то размеренно и спокойно била артиллерия: выстрел – тишина и разрыв. Выстрел – тишина и разрыв.

Терялись в дыму высокие мрачные корпуса Колмовской больницы. Из окон с двойными решетками не смолкая неслись плач, крики, хохот. В угловом окне кто-то из больных, усевшись на подоконник в одном белье, громко пел высоким, дребезжащим голосом:

 
Вот мчится тройка почтовая
По Волге-матушке зимой…
 

А город горел. Вся половина неба была залита сплошным пламенем. И в кровавом отблеске пожара белая фигура сумасшедшего певца, прильнувшего к решетке, казалась Василию Пономареву грозным символом погибающей навсегда России.

Мимо плыла последняя баржа, а на ней женщины с детьми. Внезапно началась бомбежка. От прямого попадания баржа затонула как раз напротив больницы. Выплыли немногие. Пономареву запомнилась молодая красивая женщина. Осколком ей выбило глаз, но она спасла не умевшего плавать сына-подростка.

Глядя на эту отважную женщину с окровавленным лицом, Пономарев окончательно решил остаться. Над его любимым городом и его великими памятниками нависла грозная опасность. Оставить его сейчас – это как врачу оставить больного, а матери – своего ребенка…

Глава 7
Бои за Новгород

1.

Внезапность и мощь ударов Германии, стратегические ошибки советского военно-политического руководства привели к тому, что уже через три недели после начала войны страна оказалась на грани катастрофы. Силы вермахта оккупировали огромные территории и рвались к Ленинграду.

Немцы попытались взять город с ходу, но натолкнулись на хорошо укрепленный Лужский рубеж. Тогда командование вермахта внесло изменения в свои стратегические планы, сосредоточившись на новгородском направлении, где наступала группа войск «Шимск», состоявшая из двух армейских корпусов и вспомогательной дивизии. Начальник немецкого Генштаба генерал Гальдер записал в своем рабочем дневнике: «На очередном заседании у фюрера было решено не дробить силы, а сосредоточить их для нанесения главного удара через Новгород».

Ударной немецкой группировке противостояли войска Северо-Западного фронта, однако спешно созданный фронт не смог противостоять массированным ударам противника, превосходящего по численности, вооружению и боевому опыту. Взломав оборону на слабых участках, вермахт тотчас вводил туда дополнительные силы, отрезая и окружая отступавшие в беспорядке наши войска.

Командующий фронтом генерал-полковник Федор Кузнецов уже через десять дней после вступления в должность был отстранен за безволие и неумелое управление войсками. Начальника штаба фронта генерал-лейтенанта Кленова и командующего ВВС генерал-майора авиации Ионова по приговору военного трибунала расстреляли перед строем. Новым командующим фронтом был назначен генерал-лейтенант Петр Собенников.

Тем временем набравшая обороты грозная машина вермахта продолжала подминать под себя обескровленные части Северо-Западного фронта. В воздухе господствовала вражеская авиация. 14 июля немцы заняли небольшой городок Сольцы. Отсюда открывалась прямая дорога на Новгород.

56-й механизированный корпус Манштейна продвигался со скоростью до 80 километров в сутки, оставив неприкрытыми фланги. Этим воспользовался штаб Северо-Западного фронта, который возглавил генерал Николай Ватутин. В основу плана контрудара легла добытая нашей разведкой секретная немецкая карта, на которой было обозначено положение всех шести танковых дивизий генерал-полковника Гепнера. Были срочно сформированы две группы войск, которые должны были отрезать и окружить немецкую группировку, прорвавшуюся к реке Мшага.

14 июля в воздух поднялись 235 самолетов, затем перешла в наступление 11-я армия генерал-лейтенанта Морозова. Ночная атака советских танков сопровождалась применением огнеметных машин. Летняя ночь внезапно озарилась ослепительными струями горящей огнесмеси. Немцы в панике бежали, оставив важные оперативные документы, в числе которых были инструкции по использованию химических снарядов и тактике применения отравляющих веществ. Это дало повод СССР обвинить Германию в нарушении конвенции по запрещению химического оружия.

Экипаж старшего лейтенанта Владимира Платицына вступил в бой с 12-ю вражескими танками. За шесть часов танкисты подожгли 10 машин, а остальные заставили повернуть назад.

15 июля наши войска отбили Сольцы. 8-я танковая дивизия стала первым соединением вермахта, попавшим в окружение. Это был удар и по личному престижу генерала Манштейна, имевшего репутацию неформального лидера немецкого генералитета. Командование вермахта срочно наладило воздушный мост для снабжения окруженной дивизии и перебросило ей на выручку дивизию СС «Мертвая голова». Только после ожесточенных боев большая часть 56-го мехкорпуса смогла вырваться из окружения.

Контрудар под Сольцами, отбросивший немцев на сорок километров, стал одной из редких успешных летних операций сорок первого года. Вермахт понес большие потери в технике и вооружении, а счет убитых и раненых шел на тысячи. Наступление немецкой армии на Ленинград было приостановлено на целый месяц, что позволило советскому командованию выиграть время для подготовки города к длительной обороне.

2.

После поражения под Сольцами немецкое командование приостановило дальнейшее наступление на Новгород, сосредоточившись на восточном направлении. 19 июля немцы захватили крупную железнодорожную станцию Дно. Понимая последствия потери такого важного транспортного узла, Ставка приказала командованию Северо-Западного фронта отбить станцию любой ценой. Однако приказ остался невыполненным из-за царившей в те дни в войсках фронта неразберихи.

Зато в немецком Генштабе царила эйфория. Там беспокоились о том, что передвижные публичные дома не поспевают за стремительно наступающими войсками, что могло отразиться на боевом духе солдат и офицеров.

Строгие меры воздействия помогли командованию Северо-Западного фронта восстановить управление войсками, но не смогли остановить продвижение противника к Старой Руссе. Здесь проходила Октябрьская железная дорога, соединявшая Москву и Ленинград.

В конце июля к Старой Руссе подошли части 16-й полевой армии вермахта под командованием генерала Эрнста Буша. Эта армия отличилась в польской кампании, брала Краков и Париж и считалась одним из самых боеспособных соединений вермахта. И хотя ей противостояли почти необстрелянные части Красной армии с неопытным командным составом, они оказали наступающим ожесточенное сопротивление. Город непрерывно бомбили самолеты люфтваффе, залпами били минометы, танки и артиллерийские орудия. Жители спасались, как могли, родители теряли своих детей, крики, плач, стоны раненых, настоящий ад…

7 августа после пятидневной осады город пал. Захватив Старую Руссу, группа войск «Шимск» сразу перешла в наступление на новгородском направлении. Оборона 48-й армии была прорвана в первый же день. 12 августа в расширяющийся прорыв были введены 96-я и 126-я дивизии вермахта. Бомбардировщики «Штука» заходили на бомбометание в глубоком пике, из которого выходили на высоте 50 метров, сбрасывая бомбы на блиндажи, орудийные позиции и пулеметные точки. Потом заговорили двести артиллерийских орудий.