Не зря русские говорят, что «ot turmi do sumi ne zarekaysy». Это означает: потеря свободы возможна у каждого и внезапно. Витю перевели в Бутырскую тюрьму. Дабы ждать суда. Я, биограф, узнал из пыльных и толстых книг историю того здания. Да, конечно, изобретен интернет. Минута – и все найдешь. Но я – человек старой закалки. Мне по душе прогулка с лестницей в библиотеке. Запах старых книг для меня подобен утреннему кофе – просыпаюсь. И вот что узнал из бумажных книг о Бутырской тюрьме. Построено при императрице Екатерине (Катрин) Второй. Здесь содержался русский Робеспьер – Емельян Пугачев. На месте его заключения есть башня, которую назвали именем бунтаря. Русский писатель и классик Лев (Лион) Толстой посещал тюрьму. Разговаривал с заключенными и надзирателями, чтобы приготовить роман «Воскресение». Еще в тюрьме, пишут на английском, был Гарри Гудини. Он освободился из транспортного «ящика», где везли арестантов. На глазах заключенных освободился. Аплодисментов, конечно, хватало. А также другое пишут о той тюрьме. Витя, согласно дневникам, «сравнивал здание с лабиринтом: повороты, лестницы, коридоры». Неужели заблудишься, если один? В камеру попал не сразу. Вначале медкомиссия: несколько врачей. Сказал, что инфицирован. Затем оказался в «privratka», транзитное помещение. Откуда, наконец-то, по камерам. «Privratka» – Данте здесь кое-что подчеркнул бы для своей «Божественной комедии». Нет окон. Потолки обожжены зажигалками – черные пятна. Зеленые стены расписаны фломастером. «Суд – это гнилой базар, где торгуют свободой, не зная ее цены… Все проходит. И это пройдет». Название городов: народец со всех концов России. Половину земного шара обняла Россия. Витя вспотел от духоты. Майка под курткой и свитером липла к телу. Кругом сумрачные лица. И откуда взяться светлому настроению, если только что прибыл сюда?

Витя заметил старика в татуировках. Взгляды пересеклись. Нельзя сказать, что догадался по глазам, какой перед ним человек. Молодой Витя, как и более взрослый, слабо разбирался в глазах как отражение души. Но интуиция, что ли, сказала: «Поговори!» Витя подсел к нему: – Я впервые тут… Не знаю, как принято заходить в камеру?.. Там людей много. И все, наверное, сразу смотрят на тебя. – И можно растеряться. – Спокойно добавил старик. – Вот именно. – Каждый «pervohod» так себя чувствует. – «Pervohod»? – Витя повторил слово, которое прежде не слышал. – Так называют новоприбывших. – Понятно… И как лучше быть в такой ситуации? – Когда дверь в камере за тобой закроется, то самое главное – оставайся собой и не примеряй маски.

Мой доверитель не упомянул того человека в печатной версии. Неужели гордость мешает признанию – искал совет?

Разные мысли и чувства, пока бездельничал в «privratka». Любопытство, как там живут? Равнодушие – будет, как будет. И, ну, конечно, усталость. Скорей бы лечь, если найдется свободная койка. Неизвестно, сколько тут ожидал. Часы, если и были у кого-либо – отобрали. Время, будто символично остановилось. Я, любитель русской классики, невольно вспоминаю запрещенного (ибо империалист) в наших магазинах Федора Достоевского. Очерки о его сибирской ссылке называются «Записки из мертвого дома».

И вот, наконец-то, Витю и других заключенных вывели в коридор, напротив серых и железных дверей. Перекличка. Надзиратели одеты, будто на войне в форму цвета хаки. У них список имен и судеб. Витю вдруг отвлек белый котенок. Потерся о ноги. Не ожидал, как тут обитают животные. Вскоре узнает больше. Оказывается, прозвище Pege. Так еще называют пожизненно заключенных. Путешествует по камерам через вентиляционную трубу. Появление котенка выглядело добрым знаком.

Его камера упоминается под номером «девяносто шесть». – «Тормоза!» – Послышалось изнутри, когда Витя и тюремщики подошли к двери. – Хата! Сейчас закидка будет! Забейте проход!

Надзиратель, странное дело, не мог открыть дверь. Замок не слушался ключ. Можно подумать: заперт изнутри. – Старшой, дома нет никого. Завтра приходи! – Пацаны, хватит дурковать.

Витя думал, что повезут в другую камеру, где, в отличие от этой, день открытых дверей. Но до такого не дошло. Дверь открылась. Предстояло войти. А главное – должно во что бы то ни стало побороть волнение. И оно усиливалось при мысли: заметят беспокойство. Дверь открыта – проход в камеру загородили такие же, как он, молодые ребята. Человек двадцать, не меньше. Первый признак тюремных ВИЧ-инфицированных – молодые. Витя еще не знал, отчего закрыт проход. Суть в том, что порой тюремщики внезапно врываются в камеру, чтобы отнять запрещенные предметы: мобильники, наркотики, деньги, а также надежду и покой.

Он вошел в камеру. Дверь закрылась. Арестанты в обычной, гражданской, больше спортивной одежде. В конце камеры слышался телевизор. Дневник, впрочем, не уточняет, что именно транслировали в тот момент.

– Вечер добрый, пацаны. – Он поздоровался за руки с заключенными. В рукопажатие не отказали. Хотя здесь так не принято. Едва ли знаешь, кто перед тобой. В российских тюрьмах, оказывается, серьезная иерархия. Согласно чему рукопажатие допускается не для всех.

– «Pervohod»?

– Да.

– Мы так и подумали.

– Тут все вичевые, если не в «курсе». Ты проходи. «Bratva» за квадратом. Пообщайся.

– «Квадрат»? В смысле?

– Стол.

Здесь распространен жаргонный язык. Новичок не сразу поймет. Вите указали на двоих за длинным столом. Он осмотрелся, пока шел. Двухъярусные кровати, как в ночлежке, где на днях спал. Возле потолка заметил веревки. Тут сушилась одежда. Еще длинный стол, а по бокам – скамейка. Витя сел напротив двоих. Словно для серьезности шмыгнул носом. Поздоровался. С одним, очевидно, разговор невозможен. Синее лицо. Губы, что баклажан, фиолетовые. Значит, после наркотиков. Зато второй, вроде трезвый. Молодой, но седая голова. Спросил, откуда Витя родом?

– Воронеж.

– Бывал я в вашем Воронеже. – Лицо собеседника сморщилось, будто съеден ящик лимонов. О, сколько отвращения читалось в его лице!

– Я очень… И о-о-очень сожалею. – Витя выдавил из себя по слову. И подумал: «Жаль, не родился в Рязани!»

– А сожалеть не надо! – Оживился тот. – Что было, то было. «Chifir» хочешь?

– Я это… – Витя заикнулся, будто желал холодной воды, чуть ли не со льдом. Что стало первой ошибкой.

– А почему «chifir» отказываешься пить? А по жизни все ровно?

Я, биограф, поясню. В российской тюрьме иерархия: касты заключенных. Одна из которых «отделенные». Кому запрещается пить и есть из общей посуды.

– Все у меня ровно. – Сказал Витя. – Я и не отказываюсь.

Витин собеседник закричал парню в другой стороне камеры:

– Антон! Поставь ноль-пять.

Витя заметил самодельный кипятильник: провода и железная пластинка. А вскоре и запишет на клочок бумаги, как заметил. Иначе забудешь.

– Ты тюрьмы не боишься?

– А чего бояться? Здесь тоже люди.

– И что у тебя за беда?

Тяжело отвечать, чего да как. Не случай, где козырнешь. Хотя я, биограф нигде ему не рекомендую «козырять» и выставлять себя похвалы ради и будто бы лучше и выше. Все это заблуждение. Витя волновался. Пойман с поличным. Статья, хуже того, за наркотики. У русских это считается на плохом счету. Зато приветствуются грабежи и воровство.

Честно рассказал, как все вышло. Затем окажется в оживленном разговоре. Серега засыпал горсть черного и рассыпного чая в железную кружку. Пусть заваривается. Чай в российской тюрьме – важный напиток. Тюремный и крепкий – называют «chifir». Серьезный разговор, как правило, без него не проходит. К ним подсело несколько человек. Слово за слово. Горячую кружку передавали по кругу и пили маленькими глотками. Ребята сказали, что ВИЧ-инфекция – это не смертельный приговор. Если здоровый образ жизни, то даже получишь пенсию, ввиду старости. Разговор крутился вокруг краж, грабежей, наркотиков, женщин, СПИДа. Витя, естественно, сразу не записывал в дневник, что, кем и какой интонацией говорилось. Без прямых трансляций, стало быть. В тюрьме подобное нежелательно. Подумают: донос.

В углу камеры, из окна, Серега (Серж), его первый собеседник, дал старый и поцарапанный мобильник. Звони, дескать, куда нужно, но говори тихо. Телефоны запрещаются. Витя, по воспоминаниям в печати, звонил бывшей подруге. Ее мобильник, пишет, отключен. Хотя черновики утверждают иначе. Туда, мол, не звонил. Серега ему вручил зубную пасту, бритву, носки. Помощь настораживала… Витя, хоть молод и глуп, но догадывался, что взаперти лучше долгов не иметь. Серега объяснил:

– Всем помогают. Это «obschak».

Так называют, цитирую дневник, «тюремное добро для нуждающихся». «Obschak» собирают на воле. У российских гангстеров есть правило. Дескать, совершил преступление, имеешь куш, пусть даже маленький – дай в тюрьму. На эти деньги купят необходимое. Россия – не то, что капиталистические страны старой закалки. Россия не балует арестантов. Оно и понятно. Я, русовед, интересовался, отчего так. Должно лететь в космос. Должно поддерживать армию, строить жилье, университеты, больницы, театры. А еще освоение Сибири и Арктики. Дел хватает! И не всегда остаются средства для заключенных. Вот почему собирается «obschak».

Серега в камере главный. Таких называют «smotryschiy». Назначается криминальным обществом, а не тюремной администрацией. В силу чего он показал Вите свободную, верхнюю койку. На жаргоне – «пальма». Все кругом спали в одежде. Он лег в джинсах и майке. Прожженный плед и худая подушка. Гремел телевизор. Человек тридцать, как узнает, спят в две смены. «Bratva», элита заключенных – в одну. Вите повезло, что очутился именно здесь. В здоровых камерах, по слухам, трое на одну койку. Таким образом стоило благодарить ВИЧ. Хотя бы выспишься. Удача и в другом. Обычно арестанты ядовито подшучивают и беспокоят новичков и молодежь. Зато инфицированные часто под кайфом. Не до таких, стало быть, как Витя. Итого получается, дважды повезло, ввиду новой болезни. Повезет и далее…

Накрылся с головой пледом. Ведь лампочка у потолка слепила глаза. Печатная версия утверждают, будто вспомнил о своей подруге. Надеялся: не заразил. Я, хранитель секретов, впрочем, знаю, как это не так, чтобы совсем правда. Все-таки у нас чистовик. Ну или хотя бы попытка на то. Мой доверитель больше думал за себя, чем о других. И теперь ему заключенному, казалось, что самый трудный шаг сделан. Первый шаг в камеру. Пожар волнения в себе затушен. И не страшно, что взаперти. Считай, как в армию сходил. В повести «Путеводная звезда писателя» Витя вспоминает слова Вячеслава Дёгтева: «Я бы в тюрьме посидел. Недолго, правда. Интересно, какая там жизнь?»

На следующий день Витя пробовал баланду. Открылась «kormushka», окошко в двери. Заключенные туда несли железные миски. «Balander», кухонный работник из заключенных, черпал половником сечку из бочка и наполнял посуду. Витя искал миску чересчур долго. «Kormushka» захлопнулась. Дегустация тюремного меню откладывалась до лучших времен и событий. Выяснилось, опоздал не только он. «Smotryschiy», Серега это заметил. «Balander» спешил не впервые. Серега ударил по двери. Кажется, ногой в тапочках ударил. Мой доверитель не помнит, чем ударил. Ибо стеснялся вести репортаж в черновиках по горячим следам.

– Старшой! Подойди к девять шесть. – Крикнул «smotryschiy».

В камере воцарилась тишина. Дневник утверждает фантастическое явление: даже телевизор сам выключился! Шаги в коридоре. Надзиратель спросил, почему звал? Серега (прозвище Счастье) требовал беседу. В маленьком окошке появилось лицо раздатчика пищи: веселые глаза, крючковатый нос:

– Что случилось? Чего не так?

– Тебе сколько раз говорили, чтобы прежде чем уйти, спрашивал…

Впрочем, по версии печатной, высказался грубее. Но я, сторонник мирных переговоров, такое скрываю. Окажись я рядом с Витей при тех, скандальных обстоятельствах, то запретил бы пищу. Возможно, отравление. Раздатчику пищи тоже трудно. Всех накорми. И успей вовремя. А если пища остынет? Тоже, значит, конфликт!

Дни шли – Витю вызвали на суд. Арестант, по прозвищу Царек, с татуировкой Христа над сердцем, дал ему пинка. Это местная примета – чтобы не возвращался. Хотя печатная версия «Носителя» не дает показаний, что схватил пинок. Но рукописи, известно, не горят. Дело в том, что на момент создания повести Витя работал на стройке и головокружительно думал о будущей политической карьере. А потому решил, что сцена с пинком вряд ли понравится его избирателям. Вследствие чего зачеркнул в рукописи откровенный фрагмент. Но я, наследник тайн, заметил признание. Хоть и зачеркнуто, а на месте. Правда отныне известна!