Свадьба завсегда дело тонкое и, если честно, непредвиденное. Как та драка: известно начало, а вот чем закончится, не скажет самая завзятая сваха – то ли плясками и разудалыми песнями-частушками, то ли яростным мордобоем. На то и свадьба, чтобы люди потом дольше вспоминали. Тем не менее праздник, как отметила Наташа, удался; по крайней мере, изрядно буйных не было. Но именно такая «чинность и мирность» ей и показалась несколько скучноватой. Тем более что кругом веселились одни женатые – как в той песне: «все подружки по парам в тишине разбрелися…» В общем, все пребывали, что называется, «при своих». Отсюда и скука. Какое веселье гулять с женатыми?

Хотя одна пара обратила-таки цепкое девичье внимание. Это были молодые муж с женой, сидевшие особняком, недалеко от неё. Оба красивые и шикарно одетые: у мужчины костюм явно «от кутюр», в ушах женщины сверкали крупные бриллианты. Однако эти двое не выглядели радостными и счастливыми. Оба молчали, тупо ковыряясь в своих тарелках, не в силах повернуть в сторону другого голову. Удивительно, они сидели рядом, но даже издали было заметно, что находились в это время будто по разные стороны зала. Достаточно было простого взгляда, чтобы понять: это чужие друг другу люди. Когда веселилась дамочка, мужчина задумчиво смотрел в тарелку; если вдруг на его лице появлялось нечто вроде улыбки, «половинка», сидевшая рядом, выглядела непроницаемым соляным столпом. Сказать, что этим двоим здесь было скучно или неуютно, значит, было бы просто промолчать. Скорее – невмоготу сидеть рядом, разговаривать и даже смотреть туда, где взгляд одного из них мог пересечься с ненавистными глазами другого.

– Кто такие? – спросила (скорее из любопытства) Наташа у сидевшего рядом одного из родственников невесты. – Какая-то странная парочка…

– Согласен, странная, – кивнул тот. – Сколь их помню, как кошка с собакой. Привёз кралю откуда-то с Прибалтики. Я б с такой женой и дня не прожил – ведьма, а не баба! Не поверишь, всё денег не хватает, хотя живёт как сыр в масле: и машина, и дача, и, как говорится, полны закрома́. А ей всё мало. Зато вот ребёнка завести никак не могут. От её злости, видать, ничего не получается. А Валерка-то парень ничего, нашенский; мне по жене каким-то двоюродным племяшом, что ли, приходится. В своё время работал на местном заводе, а потом из начальников отдела подался в коммерсанты. И ведь опять из-за жены – денег подавай! Сейчас и деньги есть, а счастья – никакого. Вишь, жёнка-то – что собака цепная. Подойди-ка к ней – так облает, мало не покажется. Не-е, я б такую давно взашей прогнал…

Интересно, что, в отличие от большинства гостей, даривших молодожёнам тостеры-ростеры, мясорубки-соковыжималки и прочую дешёвую электротехнику, когда очередь дошла до странной парочки, каждый из них долго не разглагольствовал. Сначала пару слов сказала она, потом – глава семьи, который после остроумного спича о зловредной тёще и такой же свекрови, вызвавшего всеобщий хохот, достал из внутреннего кармана пухлый конверт и вручил жениху. (Когда Наталья встретилась взглядом с невестой, Катя ей незаметно подмигнула: вот с такими, мол, и нужно знаться!)

Ближе к окончанию веселья этот самый Валерий пригласил Наталью на танец. Произошло это опять же случайно. Как она заметила краешком глаза, между супругами случилась почти незаметная для посторонних перепалка. Мужчина, не проронивший, кстати, ни слова, тяжёлым взглядом буравил недовольное лицо своей спутницы, которая ему что-то зло выговаривала. Поняв, что гневная тирада супруги начинает привлекать любопытные взоры окружающих, мужчина встал и, быстро скользнув взглядом вокруг себя, решительной поступью направился в сторону Натальи.

– Разрешите на танец? – обратился он к удивлённой девушке.

Не привыкшая жеманиться, та встала и, галантно присев, положила свою ладонь в его. А потом… вошла в новую жизнь, о начале которой ещё минуту назад не догадывались ни он, ни она.

От незнакомца пахло хорошим парфюмом (кажется, «Oui» ^[1], отметила она про себя), дорогими сигаретами и чем-то едва уловимым – скорее, тем самым, что и должно исходить от ухоженного и холёного мужчины. Хотя, одёрнула она себя, её мало волнует этот избалованный жизнью мужик. Скорее любопытно: как и почему дошёл «до жизни такой»? Может, и не стоит юлить, а вот так, со свойственной ей напористостью, сейчас взять да спросить? Девушка уже открыла было рот, но кавалер оказался проворнее её:

– Как звать-величать? – спросил он.

– А вас?

– Вот так, да? Хорошо, меня зовут Валерий. Бывший заводской работяга, нынешний коммерсант…

– Бывшая ученица соседней школы, абитуриентка-неудачница и секретарь в местной администрации Наталья…

– Очень приятно, Наталья, – улыбнулся её новый знакомый. – А каково, интересно, Наташа, ваше, так сказать, жизненное кредо?

– Смысл жизни, что ли? – быстро среагировала девушка.

– Именно так, – утвердительно кивнул Валерий. – Вообще, мне начинает нравиться, что вы всё схватываете на лету. Итак, ваше жизненное кредо?

– Если честно, вопрос совсем не праздный, а очень даже серьёзный. Тем не менее я готова на него ответить. Правда, не сейчас… вальс заканчивается.

Музыка оборвалась, все потянулись к столикам.

– Надеюсь, мы продолжим беседу? – негромко спросил Валерий, когда они очутились у столика Натальи. Та лишь пожала плечами.

Они станцевали вместе ещё пару раз. И за эти несколько минут Наташа так расположилась к своему новому знакомому, что выложила ему почти всё. Рассказала, например, о своём «жизненном кредо» – стать хорошей женой, не забыв добавить, что для этого ещё нужно найти хорошего мужа. И чтобы они с мужем друг в друге души не чаяли, пройдя по жизни крепко держась за руки. А если бы ещё родить двух детей (обязательно девочку и мальчика!), то жизнь, наверное, удалась бы на все сто. И они, дети, обязательно будут, совсем уж разоткровенничалась Наташка, если они с будущим супругом станут одним целым, этаким единым организмом…

– Чтобы заиметь мужа, для начала нужно обзавестись хотя бы женихом, – засмеялся Валерий.

– А у меня уже есть, – выпалила Наташа. – Правда, пока ещё не жених, но хороший парень, с которым мы уже несколько лет…

– Ты его любишь? – вдруг перейдя на «ты», серьёзно посмотрел на девушку мужчина.

Его умные серые глаза, не мигая, глядели в девичьи зрачки; эти глаза будто гипнотизировали Наталью.

– Да, люблю, – медленно ответила та, вдруг зардевшись. – Только… только что-то давно от него нет писем из армии.

Внезапно Наталье стало так тоскливо и одиноко, что она поймала себя на мысли, ещё немного и по-настоящему расплачется. Да и вообще, вдруг нахмурившись, подумала девушка, с какой это стати я должна выворачивать душу перед первым встречным-поперечным? Кто он такой, этот щёголь, в конце-то концов?! Что ему до моей жизни?!

– Я хочу на место, за свой столик, – вдруг подняла она на Валерия покрасневшие глаза.

– Что? – не понял тот.

– Хочу за столик, – как отрезала Наташа и первой направилась к столу.

Сбитый с толку кавалер медленно шёл сзади; потом, усадив Наталью, он вернулся к себе. Едва Валерий присел, как его благоверная, гневно сверкнув глазами, резко встала и, коротко бросив какую-то фразу в сторону ничего не понимающего мужа, быстро направилась к выходу. Валерий не двинулся с места и вновь принял свою излюбленную (по крайней мере, в этот вечер) позу, тупо уставившись в тарелку. Никто и не заметил внезапной ссоры за соседним столиком – разве что Наталья. Праздник продолжался; веселье шло своим чередом…

Поздним вечером Валерий проводил Наталью до её дома. Уж как-то так получилось. Когда все «разбежались по парам», мужчина предложил проводить девушку до дома. Та согласилась.

«Почему бы и нет? – мелькнуло в голове. – Не замужняя, молодая, красивая. Егор мне только парень, которого я то ли люблю, то ли… А любила ли вообще? Так что ничего зазорного в том, что меня проводит другой мужчина, думаю, не будет…»

Пока шли, она молчала, дав возможность выговориться своему попутчику. К чести последнего, тот ни словом не обмолвился о жене и ссоре, произошедшей между супругами. Разговаривали, по сути, ни о чём, не касаясь личностей.

– Так, говоришь, хотела бы стать хорошей женой? – спросил на прощание Валерий.

– Ага, женой, – просто ответила Наташа. – И чтоб двое детей…

– А моей женой смогла бы стать? – вновь серьёзным взглядом впился он в Наташины глаза. – Хорошей женой?

– Не поздновато? У тебя же есть жена, – теперь уже она, перейдя на «ты», осадила холодком дерзкого знакомого.

– Ошибся, Наташа. Бывает. Сильно ошибся…

Потом, подавшись вперёд, Валерий крепко обнял Наталью и ошеломил долгим поцелуем в губы.

Губы были жаркие и с горьковатым привкусом. ««Мальборо», – мелькнуло в голове. – Какая я дура-а-а…»

* * *

…Он очнулся лишь на десятые сутки. Врачи только пожимали плечами, не понимая, как вообще выжил этот солдатик. Пуля снайперши, раздробив рёбра и изувечив левое лёгкое, задела сердечную сорочку и ушла навылет через спину, проскользнув в межреберье. Обычно от такого умирают в первые минуты, прямо на месте – от болевого шока и обильного кровотечения. Выживают единицы – те, кому повезёт с быстрой эвакуацией.

Егору с эвакуацией повезло. Не повезло в другом: где-то на полпути к медицинскому батальону колонна из двух санитарных «таблеток» наткнулась на фугас. Рвануло так, что первую машину разорвало в клочья, а во второй, где и находился раненый Озерков, в живых остался только он – уже почти истекший кровью и еле дышавший. Подбежавшие солдаты в суете из документов взяли те, что валялись поблизости и чудом не сгорели. В результате Егор оказался, по сути, безо всего.

Нет, в полевой, а потом и в окружной госпиталь в Ростове его доставили с документами. Другое дело, что военный билет, медицинская книжка и все прочие справки были не его. Так десантник старший сержант Озерков стал сержантом-танкистом Назаровым, которому на самом деле не суждено было оказаться на операционном столе.

Пока медики боролись со смертью, тяжёлая машина неповоротливой военно-бюрократической канцелярии занималась поиском пропавших. Безымянных мальчишеских тел, разбросанных по всему Кавказу в виде оторванных рук-ног-голов, либо просто неопознанных, в одном только морге Ростовского госпиталя скопилось столько, что пришлось заказывать огромные рефрижераторы. И это лишь доставленная туда «вершинка айсберга», показывавшая официальные потери. Сколько оказалось ребят в плену или затерянных по ошибке, не знал, пожалуй, никто.

На какое-то время Егора потеряли. И по месту службы, и дома – везде. Так продолжалось бы и дальше, если бы месяца через три он не начал… разыскивать себя сам, постепенно возвращая к жизни старшего сержанта Озеркова Егора Михайловича, русского, уроженца города Вятска Кировской области. Сначала с трудом, потом всё увереннее он стал самостоятельно писать письма – домой, любимой девушке, друзьям и сослуживцам.

Первое письмо из госпиталя родители потерянного солдата получили где-то в конце весны, когда уже отчаялись увидеть сына живым. Начиная с января, Михаил Иванович и Марья Николаевна Озерковы жили, что называется, как на вулкане. В последнем письме, отправленном ещё зимой, их сын писал, что его перебросили на Северный Кавказ, в район Грозного. И больше о нём не было ни слуху ни духу.

А что там происходило в те дни, было понятно уже по одним телевизионным сводкам: война! Кровавая, безжалостная, на уничтожение – какой и бывает настоящая война, разменной монетой в которой становятся сотни и тысячи мальчишеских жизней. В Грозном творилось что-то несусветное. На фоне горящих домов, взрывов и выстрелов метались солдатские тени. Танкисты сгорали заживо в стальных машинах; пехота выбивалась засевшими в развалинах снайперами; десантура гибла при очередном прорыве, выручая и тех, и других, оказавшихся в смертельном мешке. Самые ожесточённые бои развернулись в районе грозненского железнодорожного вокзала. И вот где-то в этом кровавом месиве воевал их Егор.

Когда однажды по телевизору передавали репортаж из горящего Грозного, мать и отец, словно по команде, прильнули к экрану: в глубине кадра, сбоку от дававшего интервью офицера, на них вдруг глянуло лицо сына. Утомлённый и чумазый, он был всё-таки жив! Но в душу родителям запали Егоркины глаза: взгляд их сына, всегда такой весёлый и жизнерадостный, теперь был до неузнаваемости серьёзным. Таким становится взгляд человека, находящегося в смертельной опасности. И тот факт, что этот солдатик с винтовкой, находившийся на переднем крае, их Егорка, лишил отца с матерью сна.

Через день после увиденного у Марьи Николаевны случился гипертонический криз. Да и Михаил Иванович чувствовал себя не лучше. Другое дело, что он не мог себе позволить свалиться в постель – кто же тогда присмотрит за женой?

А потом сын пропал. Не обрадовали и в районном военкомате, сообщив, что Егор Озерков «без вести пропал где-то в Грозном». После этого родители солдата совсем сникли. Хотя военком, старый афганец майор Габидуллин, как мог старался поддержать павших духом Озерковых.

– Надежда умирает последней, – сказал он, пожимая руку Озеркову-старшему. – Мы его будем искать. Уже сегодня отправил письмо в областной военкомат, находимся в тесной связи с комитетом солдатских матерей. Подключим все связи, выйдем на любые инстанции, но парня найдём. Сколь помню, наши, вятские, всегда находились. Будем надеяться, обойдётся…

Обошлось. Лёгкой оказалась рука у военкома. Можно только догадываться, сколько слёз было пролито над тем сыновьим письмом, полученным дома родителями. Хотя Егор был предельно краток: жив, выздоравливаю после ранения, обещают выписать. И просил сильно не волноваться, всё позади, скоро приедет домой.

Отец с матерью быстро оформили отпуска и уже через неделю были в Москве, в Главном военном госпитале; чуть меньше суток езды – и уже в столице. Людская сутолока, теснота, метро, трамваи, троллейбусы, автомобильные «пробки»… «Как люди живут?! Впору помешаться! – дивились Озерковы. – Нет, у нас всяко лучше – тихо, всё ладком, упорядоченно, в общем – чин чином…»

В госпитальной проходной на них уже были выписаны пропуска. Вот и хирургический корпус, нужный этаж, палата…

– Сыно-о-ок!!!

Слёзы бисеринками заскользили по материнским щекам. Отец крепился, но и он чувствовал, что долго не продержится. А потому, взяв, что называется, быка за рога, подошёл ближе к закутанному в бинты сыну и нарочито твёрдо произнёс:

– Здравствуй, Егорка… Ну, ты молодца, сынок…

– Папка, – первое, что прошептал при виде отца Егор. – Да ты у меня, оказывается, совсем белый…

* * *

Егор вернулся домой в конце лета – в те самые тёплые денёчки, когда лето, перемахнув Ильин день, постепенно, по чуть-чуть, отдаёт пальму первенства сонной, златокудрой осени.

Всю дорогу он мучился одной и той же мыслью о Наташе, хотя, трясясь в поезде, думать о плохом не хотелось. Вспоминал армейские будни, своих товарищей, погибшего комбата. Как-то там его ребята? Была б его воля, прямо сейчас, на очередной станции, пересел бы в вагон, идущий в обратном направлении, и помчался к ним…

Ещё год назад всё было не так: тихо и спокойно. Главное – стабильно. И вдруг – на́ тебе, война! А с другой стороны, размышлял он, кавказская война какая-то круглобокая: она есть – и вроде как её нет. Сколько людей ехали с ним в этом вагоне, и хоть бы кто слово о Чечне – всё больше о ценах, инфляции, дороговизне и собственной работе. Как будто нет никакой войны, сотен мальчишеских трупов и угрозы скатывания в широкомасштабную бойню. Какой-то закамуфлированной получается война. А вот для Егора она останется глубокой зарубкой – этаким шрамом на всю оставшуюся жизнь. На теле и в душе. А также в сердцах его отца с матерью.

Чем ближе сибирский поезд, натуженно гудя, подъезжал к Вятску, тем сильнее стучало в израненной груди: наружу выползали думы о Наташе, которая, как он помнил, когда-то обещала ждать. Родители в своих письмах о ней ничего не рассказывали, ссылаясь на то, что у них и раньше с девушкой не было хороших отношений. Работает сейчас в городской администрации, писали они, учится где-то заочно. И хоть бы раз к ним зашла, сетовала мать.

Но то родители. Зато дружок школьный, Сергуня, оказался более откровенен. В своих письмах другу он всегда рассказывал ему о всех домашних новостях. Написал, к примеру, что Жэка Городилов из параллельного класса, который, как и Егор, пошёл служить в ВДВ, погиб в чеченском Гудермесе; Танька Сергеева вышла замуж и, к удивлению мужа-выпивохи, родила ему двойню; Шурик, самый мелкий пацан из класса, дабы ускользнуть от армии, уехал в Америку да так там и остался. Скорее всего, писал Сергуня, Шурик подвизается среди нелегалов, дурачок.

Написал и о Наташе. Осторожненько так, но вполне доходчиво. Легкомысленной, мол, оказалась Наташка и, позарившись на красивую и «упакованную» жизнь, закрутила роман с каким-то «новым русским», разбив у того семью и, надо думать, Егоркино сердце. Да ну их, Егор, этих девок, утешал Сергуня. Ты, главное, писал он, возвращайся живым-здоровым, а уж всяких надек и танек на наш век хватит. В одном ошибался Сергуня: в «надьках» и «таньках», которых якобы на их век хватит, Егор не нуждался. Ему достаточно было бы одной-единственной – Наташи.

Потому-то всё чаще и чаще Егор чувствовал нечто вроде страха, почти панического ужаса от той правды, которую ему предстояло узнать. И, надо думать, правда эта, которой паренёк страшился сейчас больше всего на свете, будет не из лёгких. Главное, убеждал себя он, следует приготовиться к самому худшему, неотвратимому, чтобы, приняв удар по-мужски, не раскиснуть и не поддаться излишним сантиментам. Но для начала нужно было увидеть Наташу, заглянуть ей в глаза. Может статься, и говорить-то не придётся – глаза сами всё расскажут…

* * *