После окончания Военно-медицинской академии меня назначили врачом-бактериологом в одну из воздушно-десантных дивизий. Не могу сказать, что меня там ждали с распростертыми объятиями. Во-первых, на мою должность уже претендовал другой офицер. Во-вторых, считалось, что эту работу можно получить, только прослужив в части два-три года.
Мой первый рабочий день начался с опоздания. Хотя в академии, как и в большинстве государственных учреждений, рабочий день начинается ровно в девять, я прибыл к этому времени, тщательно вычищенный, наглаженный, коротко подстриженный и гладковыбритый. Однако выяснилось, что в нашей части рабочий день стартует в 8:30. Было неловко.
После короткого ожидания командир представил меня молодому капитану медицинской службы с резкими арийскими чертами лица. Тот тоже представился.
– Капитан Майор.
На слух это выходило как «капитан-майор». Я несколько остолбенел и долго не мог врубиться, что же это за звание такое. Если майор, то почему капитанские погоны, а если капитан, то почему он называет себя майором. Офицер рассмеялся и пояснил:
– У меня фамилия такая – «Майор», – расслабься, Виктор.
Это был дивизионный эпидемиолог Юрий Фридрихович Майор, немец из Казахстана. Его фамилию надо было правильно произносить с ударением на первый слог. Интересно, что когда мой шеф стал майором, а затем подполковником, он начал произносить свою фамилию именно так.
Вообще, в Войсках Дяди Васи (Воздушно-Десантные Войска), по крайней мере в медицинской службе, как ни странно, было довольно много этнических немцев из Казахстана и Киргизии: Фельдблюм, Штукерт, Пфаф, Фрай. О последнем следует рассказать особо: в профиль и в анфас Витя Фрай выглядел настоящим арийцем с резкими чертами лица, без той некой мягкости и округлости, свойственной славянским лицам. Однако в фас Витя выглядел натуральным казахом с плоским широким лицом и узковатыми глазами. Руководил всей этой военно-немецкой медицинской службой подполковник Адольф Рослев.
Юрий Фридрихович начал расспрашивать меня о моих профессиональных навыках в бактериологии. Он хотел узнать, чему меня научили в акадЭмии. Я понял, что мои знания и умения здесь не особо ценятся. Единственное, в чем я был действительно хорош, – это иммунизация кроликов. Однако, как оказалось, этот навык здесь был совершенно не востребован.
– Всё ясно, – изрек капитан Майор, – надо тебя познакомить с Дискоболом.
– А кто это? – удивленно спросил я.
– Сейчас узнаешь, – ответил Юрий Фридрихович.
Мы пересекли улицу и оказались в просторном светлом кабинете. За письменным столом сидел светловолосый майор, который что-то быстро печатал на старой «Эрике».
– Знакомься, Сергей, – приветствовал его мой непосредственный начальник, – это Виктор, назначен в нашу дивизию бактериологом. Ты введи его в курс дела.
– «Маргеловку» будешь? – поинтересовался у меня майор.
«Не на тех напали», – подумал я. Двухмесячная стажировка в войсках перед окончанием академии не прошла даром. Я знал, что «Маргеловка» – это спирт, слегка разбавленный глюкозой. В классическом варианте «Маргеловка» состоит из 95% спирта и гранатового или клюквенного сока. Говорят, сам «дядя Вася» очень любил этот напиток. За время стажировки в Пскове я успел двольно близко познакомиться с «Маргеловкой» и даже однажды из-за неё попал на губу (гауптвахту)…
Я взял полный стакан «Маргеловки», выдохнул и залпом осушил весь стакан. Затем, как положено в войсках, забросил себе в рот горсть желтых поливитаминов..
– Наш человек! – резюмировал майор. – Ну давай знакомиться, я – майор Гагарин.
В голове у меня уже зашумело, и я дурашливо спросил:
– Как первый космонавт, Юрий Алексеевич?
– Типа того.
Для приобретения трудовых навыков мы решили начать с солдатской столовой. Навстречу нам вышел прапорщик с заметным животиком и представился врио начальника столовой. Наш осмотр начался с посудомоечной машины. Огромный железный монстр, похожий на те, что встречаются в романах Стивена Кинга, глухо рычал, перемещая алюминиевые тарелки на транспортерной ленте. Однофамилец Юрия Гагарина взял одну из тарелок и внимательно ее осмотрел. Внезапно прапорщик присел и спрятался за щитком машины, а майор Гагарин, не задумываясь, метнул тарелку в его сторону. «Вот почему его называют Дискоболом», – подумал я. Взяв другую тарелку, я убедился, что она плохо вымыта и покрыта жирными следами.
Так началось мое знакомство с основами военной гигиены и эпидемиологии. Уже через неделю я самостоятельно брал санитарно-бактериологические смывы в солдатских столовых. Оказалось, это совсем не сложно: нужно взять стерильный ватный тампон, смочить его в питательной среде (в те времена мы использовали кроваво-красную среду Хейфица) и протереть обеденные столы, кружки, ложки, разделочные доски и другие поверхности.
– Знаешь, Виктор, – в один из осенних дней сказал мне шеф. – А сгоняй-ка ты в Капсукас. У них в столовой такой бардак, что, думаю, скоро там «рванет».
Уже на следующий день я был в гарнизоне города Капсукаса (нынешний Мариамполе) и делал смывы в солдатской столовой на санитарно-показательные микробы. Раньше никто и не думал предупреждать руководство столовой о визите (в отличие от реалий нынешнего времени). Мой «качок»-санинструктор, сидевший на анаболиках, фигуре которого мог бы позавидовать и сам папа Шварц, в том случае, если нам долго не открывали дверь, ударял в нее своим «лобиком» и дверь… ломалась.
Через неделю в этой части вспыхнула дизентерия. Начались проверки: замполиты, КГБ и другие службы. Однажды меня вызвали в штаб дивизии. В просторном кабинете сидели офицеры в званиях не ниже майора, а также человек в штатском. Сначала я представился самому видному, на мой взгляд, офицеру, но оказалось, что главным здесь был именно этот человек в штатском.
– Ну и наглец, – выразил он свое отношение ко мне, – я думал, он уже польскую границу давно пересек.
– А в чем дело? – недоумевал я.
«В штатском» схватил со стола пачку каких-то бумаг и стал трясти ей перед моим лицом.
– Все, понимаешь, все как один заболевшие солдаты утверждают, что причиной эпидемии стал факт посещения столовой некоего молодого лейтенанта-доктора, который что-то красное типа крови капал в компот. Вот куча их рапортов. Ты биотеррорист, – фальцетом заверещал он. – Увести.
За моей спиной материализовались два солдата со штык-ножами. В результате меня арестовывали и поместили на гарнизонную гауптвахту.
«Ну попал, – с тоской думал я, сидя в тесной камере, – расстреляют сразу или дадут помучиться?». А дома ждет молодая жена…
Уже наступил вечер, а я, «как орел молодой в темнице сырой», всё сидел, ожидая своей печальной участи. «Да и «вертолет» не разложен, как же спать буду?» – думал я. Уже стемнело, как вдруг я услышал знакомые матерные латинские выражения и понял, что ко мне спешит помощь. Это был мой шеф Юрий Фридрихович Майор, мой спаситель! Он поведал мне, как прочел популярную лекцию о санитарно-микробиологическом контроле на пищеблоке «человеку в штатском», и меня выпустили. Извиниться, конечно, забыли.
В 70-е годы на срочную службу чаще всего отправляли молодых людей из деревень. Городских призывников можно было встретить гораздо реже, а москвичей среди них – единицы. Москвичи-призывники вызывали недовольство, и ни один командир роты не хотел брать их к себе.
В те мирные предвоенные годы, когда еще не было ни Афганистана, ни Чечни, наша доблестная «крылатая пехота» занималась преимущественно строительством. Десантников тогда называли «стройбатом в голубых беретах». Исключение составляла лишь дивизионная разведрота, где военнослужащие выполняли свои обязанности должным образом.
«Мать сыра земля» в те годы являлась панацеей. Вот ударил себе солдатик молотком по пальцу. Какая первая помощь? Вначале нужно помочиться на палец, а потом присыпать ранку землей. Затем пара бессонных ночей (больше трех ночей никто не выдерживал) и визит в медпункт части. При осмотре палец напоминает барабанную палочку с характерным утолщением ногтевой фаланги. Эта болезнь носит красивое латинское название «панариций» сродни римскому патрицию. За годы службы я проделал несколько сотен операций по вскрытию таких гнойников. Даже сейчас мне иногда снятся все этапы операции: жгут на основание пальца, анестезия, два параллельных разреза, дренаж и повязка. Я тогда прославился тем, что не калечил пальцы уродливым разрезом «щучья пасть», поэтому в приемные часы ко мне всегда стояла очередь из страждущих.
В то время десантники строили аэродром для приема тяжелых транспортных самолетов. За месяц до дембеля солдатам давали определенный участок леса, который надо было вырубить. Ребята трудились с удвоенной энергией.
Я дежурил в медпункте на аэродроме. Внезапно поступил звонок: солдата убило молнией. Я спросил:
– Дышит? – Оказывается, еще дышит, но слабо.
Я приказываю его не трогать и срочно выезжаю на место происшествия. В части взять санитарную машину и выехать по назначению не так-то просто. Оказывается, на санитарной машине уехал на продсклад какой-то прапорщик. Обещаю подать рапорт во все инстанции…
Примерно через сорок минут мы добрались до места. Картина, которую я увидел, была ужасной: группа солдат стояла и смотрела на какую-то кочку. Присмотревшись, я понял, что это не кочка, а голова солдата, уже посиневшая. Эта сцена напомнила мне фильм «Белое солнце пустыни». К сожалению, солдатик уже не дышал, и реанимационные меры не помогли.
– Вашу мать… – спрашиваю. – Какого?..
В ответ:
– Мы его специально в землю закопали, чтобы «мать сыра земля» электричество оттянула…
Знание даже основ асептики и антисептики срочникам было неведомо. Как-то к нам ночью привезли солдатика с гангреной полового члена, так называемой гангреной Фурнье. Парень был уже без памяти. Дежурная хирургическая бригада всю ночь боролась за его жизнь, но к утру парня не стало.
Нам с Юрием Фридриховичем как эпидемиологам поручили расследовать это дело, поскольку сопровождающий врач рассказал, что в их части началась буквально эпидемия по вживлению (имплантации) пластиковых шариков под кожу полового члена. Была дана жесткая команда осмотреть всех срочников целой дивизии.
Оказалось, что эти «дети с большим членом», так звали офицеры этих молодых восемнадцатилетних идиотов, вытачивали шарики от ручек тумбочки и при помощи острой отвертки вставляли их под кожу полового члена. Хорошо, что землей в данном случае не присыпали, но заливали рану тройным одеколоном. У нескольких десантников наступило осложнение, схожее с вышеописанным.
Целый месяц мы объезжали все части дивизии и осматривали предметы мужской гордости. Представляете, на плацу стоят несколько сотен бойцов со спущенными штанами, а мимо проходят женщины, мерзко хихикая…
Голь на выдумки хитра. Недремлющие замполиты, которых в те годы было гораздо больше, чем врачей, выявили в нашей части какой-то религиозный культ. Дело обстояло так: после ужина на пищеблок с соблюдением всех мер конспирации просачивались единичные бойцы, которые цепочкой шли в хлеборезку. Заведовал хлеборезкой, где хранились масло, сахар и хлеб, обычно кто-то из старослужащих. У нас это был такой сытый, холеный (как домашний кот) младший сержант. Подходя к нему, бойцы низко кланялись и уходили. Никаких подарков и подношений замечено не было. Командование никак не могло разгадать причины столь ревностного религиозного поклонения.
Надо сказать, что в эти же дни в части работала передвижная рентгеновская установка. В беседе с врачом-рентгенологом выяснилось, что в нашей части довольно большое число больных милиарным туберкулезом.
– Представляешь, все легкие в мелких дырочках, – рассказывал этот врач за рюмкой чая, – и откуда они только берутся, а с виду вроде бы здоровые – кровь с молоком…
Оказалось, что эти симулянты кланялись не хлеборезу, а большому блюду с сахарной пудрой, стоявшему на столе перед ним. Они резко вдыхали, естественно кашляли, а затем проходили флюорографию, где на снимке обнаруживалась классическая картина милиарного туберкулеза.
Другой способ симуляции туберкулеза состоял в использовании знаний в области микробиологии туберкулеза. Как известно, все микобактерии похожи друг на друга. Одни вызывают туберкулез, а вот другие типа «Микобактерии смегматис» способствуют образованию смегмы – белого налета на головке полового члена. Симулянты запасаются справками, якобы они находятся на учете в тубдиспансере, набивают себе температуру. Для этого существуют сотни способов…
Помню, как мы с моим приятелем Игорем на первом курсе решили устроить себе осенние каникулы в ноябре – приняли внутрь горсть витаминов РР и выпили по две чашки крепчайшего кофе. Затем бегом в клинику инфекционных болезней, пока температура не снизилась. Там меряют температуру, результат +37,8 градусов. Пульс частит, аритмии, глаза красные (мы их натирали перцем). Нас госпитализируют, правда, через три дня выписывают. Но мы и за эти три дня были благодарны, отсыпались.
Войсковому врачу надоедают жалобы и причитания таких симулянтов со справками и постоянно повышенной температурой тела. Что он делает? Правильно, направляет таких деятелей в тубдиспансер для госпитализации. Там им предлагают сдать мокроту на анализ. Перед этим ребята долго не моют свой детородный орган, а перед сдачей анализа соскребают смегму и закладывают ее за щеку, выплевывая ее в колбу-плевательницу для отбора проб.
В лаборатории из мокроты первым делом готовят мазки и окрашивают их по методу Циля-Нильсена. И возбудители туберкулеза, и «Микобактерии смегматис» под микроскопом выглядят абсолютно одинаковыми – они все красненькие. Однако данные, полученные методом микроскопии, не годятся для окончательной постановки диагноза. Золотым стандартом микробиологической диагностики туберкулеза является выделение культуры возбудителя туберкулеза, но эти ленивые микробы растут очень медленно. Окончательный отрицательный результат выдается не ранее трех месяцев от начала исследования.
О проекте
О подписке
Другие проекты