На этом Демо завершает тягостные для его состояния размышления и чуть, в два шага разбежавшись, перепрыгивает трещину, удачно, без потерь для мышц, суставов и одежды, приземлившись на образованную разломом смесь газона, бордюров и асфальта. Задерживается. Еще раз отряхивается и с видом человека, заметно больного и потрепанного, но четко знающего, что ему нужно, одним махом пересекает Ильинский сквер и Лубянский проезд, вступив на оккупированную Оху… ми и Братьями Маросейку.

Марк всматривается в Патриарший. Берег со стороны Ермолаевского. Марк не верит своим глазам. Им нельзя поверить, но приходится.

Это кит. В Патриаршем пруду. Кит. Горбатый, кажется.

Красного диплома МГЮА и аспирантуры по истории государства и права с дисером, выходящим на предзащиту, не хватает, чтобы переварить факт, простейший, но невозможный в его системе координат. Марк не должен был здесь оказаться, но родная Спиридоновка с утра забита людьми на колесах всех мастей. Скейтеры навскидку преобладают. Марк никогда не видел их столько в одном месте. Вот и решил, дабы не петлять дворами, идти к Садовому через Патриарший. Там показалось свободнее. Да и пути дворами он к стыду своему не знал, с детства как мальчик очень правильный предпочитая основные дороги. Но уже на входе в Большой Патриарший он понимает, что ошибся. Полный аншлаг. Все те же. Фристайлят в оба тротуара. Снуют туда-сюда по проезжей. Решив уже не изменять маршрут, Марк, преодолевая заслоны и то и дело вжимаясь в бордюры от нарезающих вокруг пруда великов, с завидным упорством попавшего в невиданный переплет книжного мальчика движется к заветному Садовому. И вот в каких-то пяти шагах от Крылова дергает его глянуть в сторону воды.

И получите, Марк Флагов! Получите!

И ведь самое страшное даже не то, что он видит кита в Патриаршем, но то, что, судя по окружающим, никто, кроме Марка, его не наблюдает.

Какое-то время Марк пытается по вскормленной юрфаком привычке бороться разумом с бессознательностью русской жизни, но тщетно. Это кит. Это Патрики. Это то, чего не может быть, но есть. И закон тут не поможет. Нет такого закона. Запретить где-либо появляться можно человеку, но не киту. Оказавшись в Патриаршем, кит ничего не нарушает. По крайней мере, нормы, запрещающей китам плавать в прудах, Марк не знает. Впрочем, административное право не его вотчина. Может, он чего и пропустил в студенчестве.

Навести справки у коллег? О чем? О правоспособности и дееспособности китов? И расписаться тем самым в сумасшествии?

И ты его видишь!

Кричит вдруг кто-то Марку в правое ухо, и тут же на его голову обрушивается удар.

Бьют, как оказывается, тонкой, гибкой палкой, больше похожей на толстый, не очищенный от коры прут. Оглушить такой не получится, а вот выпороть – самое то. Зачем ею бить по голове средь бела дня, не ясно. Марк отскакивает в сторону, инстинктивно поднимает руки, но второго удара не следует. И не предполагается.

Девушка. Моложе Марка, но ненамного. Длинное в пол желтое платье-балахон. Босая. Короткая, под ежик, стрижка. Пластырь телесного цвета на лбу. Ни грамма макияжа. По крайне мере, так кажется. Убирает палку в боковой карман зеленого рюкзака из экокожи. Улыбается. Будто не ударила, а поцеловала. Марк, морщась, трет ладонью затылок. Не столько больно, сколько непонятно, что происходит.

Вы с ума сошли?!

На Чистых такой же.

Кит?

Ну не ты же. Вчера.

Хотите сказать…

Пришла проверить. И там, и здесь никто, кроме меня. Ты первый…

Этого не может быть.

Девушка вместо ответа поворачивается к воде. Марк идет вслед ее взгляду с надеждой, что все за эту минуту изменилось, но нет – кит плывет как ни в чем не бывало прямо на них.

Этого или на Чистых?

Обоих.

Ты же видишь.

Этого не может быть.

Ты дурак?

Я?!

Горбатый. Я проверила. Рисунок хвоста у каждого свой.

Тот же?

Смотри, я сфоткала.

Марк подходит и с минуту оба сравнивают хвосты. Идентичны. Хотя и нет полной уверенности. Нужен специалист.

Чушь какая.

«Этого не может быть»?

Я хочу сказать…

Что?

Ладно, примем: он есть. Здесь есть. Но это не значит, что он и на Чистых есть. По крайней мере, тот же.

Я дура?

Вы сказали. Не я.

Выкать перестань. Достали все. Живете по документам, по отчествам… Ты, мама, папа, брат…

Мы не знакомы.

Белла.

Марк. Очень приятно. Я…

На Чистых он же!

Мы не можем утверждать наверняка.

Правильный, прямо тошнит… Ладно, я пойду…

Вы, то есть ты… на Чистые?

Нет, здесь буду по кругу ходить и ждать, пока все прозреют…

Марк вдруг понимает, что впервые в жизни разговаривает один на один с девушкой не по работе или учебе, а просто так, по подвернувшемуся вдруг поводу. Такая ситуация всегда пугала его. Но оказывается, это не так сложно. Достаточно только увидеть кита в Патриаршем пруду и получить палкой по голове. Еще сегодня выходной. В академию он шел не по необходимости, а по привычке. Там лучше думалось и писалось. Засевший в голове проект поправки к Конституции (основа второй части дисера) не знал выходных, мучая Марка круглосуточно, хотя речь и шла о каких-то десяти-пятнадцати строках. Вот и сейчас он пытался-таки пробиться сквозь кита и Беллу на первый план сознания Марка, и этому впервые было что противопоставить. Марк прикидывает.

С Маяковки?

Я не езжу на метро.

Такси?

И на такси.

А где ты живешь?

На Чистых!

Пешком пришла?

Прилетела… Конечно, пешком. Не люблю это все.

Показывает на заполнивших Патрики райдеров.

Хожу.

Марк сомневается. Поправка на минуту получает шанс.

Далеко. Почему не на метро?

Давай, пока.

Белла раздраженно взмахивает рукой и направляется к Малой Бронной, ставя Марка перед фактом. Решать надо прямо сейчас. Тщетно ожидать, что Белла вдруг повернется и пригласит пойти вместе. Марк ловит взглядом ее возмутительно грязные пятки, колеблется, переводит взгляд на кита и срывается с места, не без труда обогнув тройку, возможно, на спор фиксирующих мануал самокатеров. Догоняет Беллу уже на пешеходном. С минуту идет рядом, не решаясь заговорить, а Белла будто и не замечает его. И только на углу Малого Козихинского, она как ни в чем ни бывало объясняет, прокричав ему как при встрече в правое ухо.

Теракт в метро… Контузия, шрамы, фобия – полный набор.

Идя по Малой Бронной в сторону Маяковки, Серафим замечает однокурсника по академии в странной, невиданной для Марка компании. Друзьями они не были, хотя и учились вместе не только в академии, но и в испанской школе им. Эрнандеса. От испанского у Серафима осталось только hola и adios, у Марка, победителя Всеросса, по испанскому близкий к носителю уровень. Его выбор юрфака сбил тогда с толку учителей и одноклассников, видевших в нем почти готового доктора филологии. Только в академии Марк признался как-то, что испанский терпеть не мог и занимался им сначала по желанию родителей, а потом по привычке. Другие стороны жизни категорически ушли в сторону. Этот предельный «ботанизм», теперь уже в отношении права, сохранился и в академии. Марк, звезда курса, вел стоический, прямо монашеский образ жизни. Увидеть его теперь в женской компании в неформальной обстановке да еще и по виду с неформалкой дорогого стоило. Но Серафим пересилил профессиональное любопытство к исследованию человеческих душ и не стал мешать личной жизни человека, у которого этой жизни никогда не было. Если не считать одной фотографии.

Серафим однажды удостоился чести побывать у Марка дома. В связи с какими-то книжными редкостями, необходимыми для диплома по программам и уставам русских революционных организаций 19 века. У родителей Марка была огромная, занимающая отдельный кабинет библиотека. На полке над рабочим столом среди прочего он заметил фото Пенелопы Крус. Марк поймал его взгляд и, слегка покраснев, объяснил все Альмодоваром, которого он посмотрел всего, разумеется, в оригинальном звуке. Серафим тогда ухмыльнулся, но про себя. Такие подростковые фотоувлечения для рук давно были не про него, но у Марка в этом смысле, кажется, была задержка в развитии.

Последний разговор был уже после академии, пару лет назад. Столкнулись где-то на Никитском. Аспирантура Марка была ожидаема, а вот работа Серафима его удивила. Он даже поинтересовался, что и как, и Серафим удовлетворил его любопытство в рамках дозволенного. Мол, госбезопасность и все такое. Марк покивал в ответ и, как-то сразу попрощавшись, ушел. И вот еще одна случайная встреча, прошедшая, правда, для одной стороны заочно и без единого слова.

На углу Ермолаевского и Малой Бронной Серафим останавливается на секунду. Да, точно.

Если Пенелопу Крус так постричь и одеть, будет вылитая девушка, что шла с Марком. Что ж, детские фантазии порой материализуются. За Марка можно порадоваться и идти работать.

Выйдя на Садовое через аллею Шехтеля и посмотрев в обе стороны, Серафим таки решает связаться с Конторой. То, что он посчитал на Патриках местечковым сборищем райдеров, очевидно, имеет гораздо более широкий масштаб. Нет, Садовое движется. Но пешеходы тонут в море людей на колесах. Райдеры заполняют почти исключительно тротуары, лишь изредка выскакивая на проезжую часть. Особенно грешат этим разномастные от BMX до шоссейника велики.

Серафим на ходу сбрасывает вопрос и получает спустя несколько минут видео явно для внутреннего пользования. Серафим как раз собирается спуститься в метро, но, уже увидев первые кадры, он отходит к качелям на Триумфальной и заметным со стороны изумлением наблюдает за происходящим на экране.

Ред сквер, как выражаются многие из подопечных Серафима. Конторский беспилот. По таймкоду 6.34. Две группы райдеров вкатываются со стороны Китай-города по Никольской и Ильинке. Первая – велики (гибриды и bmx), вторая – лонгборды и самокаты. Группы не смешаны. Как по родам войск. Каждая чертит свою, заданную общей задачей линию. Всего пять огромных, в два-три роста человека букв. Рисуют очень быстро. Краска в баллонах. Белая. Друг за другом. Выстраиваясь по три-четыре человека в ряд. Заметна долгая тренировка. Учитывая брусчатку и скорость, очень долгая тренировка. Уходят также тремя цепочками по Васильевскому через Большой Москворецкий в Замоскворечье, оставляя на площади огромное, отчетливое «НА Х..», однозначно обращенное в сторону красных стен.

Серафим присвистывает и закрывает видео. Вот это номер!

Хулиганка или заявка на нечто большее?

Некогда думать. В том же сообщении указание ему работать по объекту без изменений. Никаких усилений пока не планируется. И хорошо.

Подожди, подожди…

Серафим вновь останавливается на входе в метро и оглядывается. На некоторых зданиях все те же пять букв, и судя по активности райдеров, они ежеминутно множатся. Это не хулиганство одной группы, а программа. Негативная, но программа. Ясно, против кого и чего, но не ясно, за что.

Обычное дело. Обычное…

Шепчет Серафим и спускается в метро. На эскалаторе пробивает объект наружки. Афанасий Павлов (для поклонников и для Серафима просто «Фан»), что с высотки на Красных воротах, проснулся. Только что. Он любит поспать. Не отказывает себе в удовольствии. Что ж, по таким проще работать. Серафим тоже не прочь выспаться, хотя и удается это в последнее время редко.

При поступлении в академию в целевом наборе в Контору он не значился. Его вызвали весной финального курса и предложили работу. Ну, как предложили. Скорее, он вдруг узнал, где будет работать. В тоне кадровика свободы выбора не просматривалось. Он не удосужился даже объяснить, почему именно Серафим удостоился такой чести, не имея в родственниках бывших и нынешних особистов. Ясность появилась позже. Серафим, так случилось, со второго курса в научном плане занимался оппозиционерами в Российской империи, точнее, морально-правовой основой их деятельности. Придя в назначенный ему отдел, он понял, что проблема с тех пор если и претерпела изменения, то лишь в техническом плане: методами контроля за подопечными да способами распространения ими информации. В остальном борцы с режимом думали так же и мечтали о том же, укладываясь за редким исключением в нехитрую троицу: обличить, взбунтовать, развалить.

Уже через месяц кабинетной работы Серафим был опробован «в полях» и хорошо себя зарекомендовал. Фан был одним из тех, кого вел Серафим. В последнее время шеф позволил сконцентрироваться на нем всецело, естественно, требуя конкретного результата. Его пока не было. Хотя написал и наговорил Фан уже на три-четыре статьи УК, по рекомендации Серафима, его не брали. Он чувствовал за ним нечто большее, чем просто болтовню. На доказательство «интуиций» шеф, скептически ухмыльнувшись, дал три месяца, которые через неделю заканчивались, а ничего существенного, кроме догадок, у Серафима не накопилось. Уже месяц он не просто отслеживает весь исходящий от Фана контент, но и в буквальном смысле висит у него на хвосте, везде и всюду шляясь за ним по городу, но пока все те же статьи и никаких реально угрожающих государству дел. Камеры, микрофоны и маячки, установленные в период посещения Фаном давно отсиживающихся в Юрмале родителей, пока ничего сверх соцсетей и телефонного трафика не дали. Объект стало удобнее контролировать и только. Связи Фана с коллегами по ремеслу отслежены до седьмого колена, но все это только слова и слова, перекладывание известных с императорских времен истин из пустого в порожнее.

Всю эту протестующую публику Серафим еще в студенчестве не для диплома, конечно, обозначил как «говноядцы», набросав казавшийся поначалу шуточным катехизис, к которому периодически до сего дня возвращается, правя написанное и добавляя новое. Неизвестно, зачем. Рукопись, учитывая его статус, явно в стол. Вот и сейчас до начала наружки, на коротких перегонах от Маяковки до Театральной и от Охотного ряда до Красных ворот, Серафим вычитывает текст, который вряд ли когда опубликуют.

КАТЕХИЗИС ГОВНОЯДЦЕВ,

ПОЧИТАЮЩИХ БЛАЖЕННОГО

АЛЕКСЕЯ ПОМОЙНОЕВЕДРОВЫГРЕБНУЮЯМУ.

СПИСОК СЕРАФИМА ГЛЕБОВА, РАБА ЭТОЙ СТРАНЫ.

1. Во всем виноват Старик.

2. Еще лысый труп, что на Ред сквер.