Цитаты из книги «Empire V / Ампир В»

Одежда демонстрирует, что человек освобожден от тяжелого физического труда.

Именно поэтому вокруг человека всегда столько глянца и рекламы. Это как клевер для коровы.

Жизнь устроена таким образом, что человек умрет с голоду, если станет стремиться к чему-то кроме денег. Я как раз и объясняю, кем она так устроена и почему. – Допустим, – сказала Гера. – Но как именно человек вырабатывает деньги? У коровы есть вымя. А у человека ничего подобного нет. Энлиль Маратович улыбнулся. – Кто тебе сказал? Гера, как мне показалось, смутилась. – Вы хотите сказать, что у человека есть вымя, как у коровы? – спросила она. – Именно так. – Где же оно? – спросила Гера совсем тихо. Я не удержался и посмотрел на ее грудь. Это не укрылось от Энлиля Маратовича. – В голове, – сказал он и, глядя на меня, выразительно постучал пальцами по черепу. – Где именно в голове? – спросил я. – Я только что объяснял, – ответил Энлиль Маратович. – Ум «Б» и есть тот орган, который производит деньги. Это денежная железа, которая из всех животных есть только у человека…

Ты действительно думаешь, что человек поднялся в результате эволюции выше животных? – Конечно, – ответил я. – А разве нет? – Нет, – сказал он. – Он опустился гораздо ниже. Сегодня только ушедший от дел миллионер может позволить себе образ жизни животного: жить на природе в самых подходящих для организма климатических условиях, много двигаться, есть экологически чистую пищу и при этом вообще никогда ни о чем не волноваться. Подумайте: ведь никто из животных не работает.

г. Человек работает в нем всю жизнь. У него это называется «карьерой», хе-хе…

Прозрение вот в чем: мы живем не среди предметов, а среди ощущений, поставляемых нашими органами чувств. То, что мы принимаем за звезды, заборы и лопухи, есть просто набор нервных стимулов. Мы наглухо заперты в теле, а то, что кажется нам реальностью – просто интерпретация электрических сигналов, приходящих в мозг. Мы получаем фотографии внешнего мира от органов чувств

И примерно полмиллиона лет назад в мире вампиров началась революция духа… Выражение «революция духа» использовалось в дискурсе довольно многообразно и могло значить что угодно. Я выбрал последний запомнившийся мне случай его употребления: – Это как в Киеве на майдане?

Какую национальную одежду? – спросил я оторопело. – Национальная одежда вампиров – черный цвет.

Обогнав ее метров на десять, я остановился, развернулся и пошел ей навстречу с широкой улыбкой на лице. Она с удивлением посмотрела на меня и прошла мимо. Немного подождав, я повторил маневр – обогнал ее, повернулся навстречу и улыбнулся. Она улыбнулась в ответ – и снова прошла мимо. Когда я повторил процедуру в третий раз, она остановилась и сказала: – Чего? – Ты меня не узнаешь? – спросил я. – Нет. А кто ты? – Рома. Я назвал собственное имя, потому что она не помнила, как зовут человека, за которого я решил себя выдать. – Рома? Какой Рома? И тут я выложил на стол своего ворованного туза: – Пансионат «Тихие Азоры». Новый год. Комната с елкой. Где свет не горел. Когда все пошли жечь пиротехнику. Правда не помнишь? – Ой, – она даже покраснела. – Это был ты? Я кивнул. Она опустила голову, и мы пошли рядом. – Я никогда так не напивалась, – сказала она. – Стыдно. Долго не могла в себя прийти. – А для меня, – соврал я бессовестно, – это одно из лучших воспоминаний жизни. Звучит высокопарно, но так и есть. Я тебе звонил потом. Много раз. – Куда звонил? Я назвал номер ее мобильного, изменив последние две цифры с «пятнадцать» на «семнадцать». Она всегда говорила «семнадцать», когда не хотела давать свой настоящий номер, но неловко было отказать: потом всегда можно было сказать, что собеседник ослышался. – Наизусть помнишь? – удивилась она. – Ты неправильно записал. Там в конце «пятнадцать». – Вот черт, – сказал я. – Ну почему так всегда бывает… Слушай, может нам отметить встречу? Остальное было просто. Сначала мы зашли в кафе на Тверской. Потом в другое кафе, где мне пришлось укусить ее еще раз – уточнить, что именно обсуждать за столом (в этот раз на шее осталась капелька крови). Я говорил только на интересные ей темы и только то, что ей хотелось слышать. Это было нетрудно. Я ощущал себя Казановой. У меня даже мысли не было, будто я делаю что-то дурное – разница со стандартным мужским поведением заключалась в том, что обычно человеческий самец врет наугад и навскидку, а я знал, что говорить и как. Это было все равно что играть в карты, зная, что на руках у партнера. Шулерство, да. Но ведь люди в таких случаях играют исключительно с целью проиграть друг другу как можно быстрее, по возможности не нарушая правил хорошего тона. Мы пошли гулять. Я говорил не умолкая. Маршрут нашей прогулки как бы случайно вывел нас к ее дому – сталинской высотке на площади Восстания. Я знал, что у нее никого нет дома. И мы, естественно, пошли «пить чай». Даже самая сложная для меня фаза ухаживания – переход от разговоров к делу, который всегда выходил у меня крайне неловко и угловато, – прошла гладко. Проблема возникла там, где я не мог ее ожидать. Думаю, что без облагораживающего влияния уроков дискурса я не смог бы внятно объяснить, что случилось. Унылый и обыденный акт любви, совершаемый не по взаимному влечению, а по привычке (у людей так оно чаще всего и бывает), всегда напоминал мне наши выборы. После долгого вранья пропихнуть единственного реального кандидата в равнодушную к любым вбросам щель, а потом уверять себя, что это и было то самое, по поводу чего сходит с ума весь свободный мир…

Унылый и обыденный акт любви, совершаемый не по взаимному влечению, а по привычке (у людей так оно чаще всего и бывает), всегда напоминал мне наши выборы. После долгого вранья пропихнуть единственного реального кандидата в равнодушную к любым вбросам