– Чёрный, он не с ушкуя был. Грабили лагеря, да волоки.

Офицер кивнул:

– Ну, тут не брешешь, был такой хлын, группа маленькая была, сабель десять не боле. И ушли на восток они пару месяцев назад, и не вернулся никто. Да вот только тебя я среди них не припомню.

– Седым меня звать, мы с товарищем моим, Мордой, от группы Большого остались.

– Ну, ты дед сам, конечно, то ещё проклятие вотякское. Приносишь смерть всем к кому приходишь. Может, это ты и есть демон-ногогрыз. Ой, страсти какие! Боюсь-боюсь! – Офицер поднял руки, будто сдаётся, и, довольный своей шуткой, заржал. После чего поднял руку, привлекая внимания трактирщика. – Эй, голова! Поставь ему еще кувшин, чего он там хлещет, я угощаю.

После чего пересел на место освободившееся от купцов и наклонившись к деду шепотом спросил:

– Байка твоя чудна и прекрасна, но ответь мне вот на что еще. На кой ляд, Чёрный, который задарма даже до ветру бы не пошёл, попёрся в земли к местным грабить их святилища? Их вождь-берсерк-целитель-демон помимо всего еще и золотом срёт что ли?

Седой, принял кувшин от слепой на один глаз девушки служанки, отхлебнул из него и грустно промолвил:

– Не ведаю, кто уж насрал тем золотом, но Чёрный был уверен, что вотяки его в тот храм натащили со всей округи. Да только хрен толку уже в этом, раз они ушли с лагеря после нападения, то и сам храм уже переехал.

Ушкуйник обернулся на Киприа́на и с улыбкой спросил у него:

– Ну а ты, святая морда, что скажешь? Чудеса же это по вашей части? Брешет старикан или нет?

Святая морда молча покачал головой и сел рядом с ушкуйником. После чего, ни секунды не стесняясь, отпил из кувшина и молвил:

– Нет, на такие чудеса способен лишь Господь, да Сын его. Сходи ты старец в церковь, она тут не далеко, за дверью – не пропустишь. Лучше батюшке поведай свои небылицы, а умы людям не засирай.

Седой обиженно отобрал кувшин и надулся, даже спорить не стал. Девушка и мужчина со шрамом грустно смотрели на инока. Офицер засмеялся и стукнул по стулу.

– Ну, пришли христиане со словом Господним, весь праздник людям изгадили. Ты вот не заметил может, а вдруг ей глаз новый хочется? Ты ей дашь его? А батюшка твой, что за дверью? Он даст глазоньки? Куда просить у вас, у чернорясных? Мужик смотри, тоже какой суровый сидит, на роже хоть дрова руби, даже бровью не шевельнёт. Тоже ведь за чудом пришёл в земли вотякские не иначе. А я вот сижу тут, я думаешь золотишка хочу дикарского? Да тьфу на него! Я, может, тоже хочу увидеть, как на глазах моих люди исцеляются. Да мне здоровье людское, дороже любых денег! – Пират, будто воодушевленный своей же речью, вскочил на ноги и, выставив перед собой саблю, выбежал в дверь харчевни. – Вперёд, за чудом господним!

Сквозь хлопнувшую дверь донёсся отдалённый хохот. Служанка, не поднимая понурого взгляда от грязной столешницы, тихо проговорила:

– А ведь он прав, я молила об исцелении. Молила о новом глазе. Много лет провела на коленях в красном углу. И не получила даже отказа, только тишина в ответ на всё. Я пойду на восток и найду храм вотякский. Пусть даже я и помру по пути или попаду в рабство булгарам. Но молиться да ждать я больше не собираюсь.

Ядыга́р тяжело дышал, еле сдерживаясь от того чтобы не зарубить жреца собственными руками. Жрец же, казалось, вообще никак не реагировал на ярость боевого вождя.

– Я повторять не буду. Обряд должен быть проведён на священной земле. Присутствовать могут только жрецы и молодые ожгарчи́ быронтэ́м.

– Я и есть ожгарчи́! – Заревел в лицо жрецу воин.

– Да-да. И ты стал быронтэ́м, только потому, что твой обряд не нарушали. – Жрец уже даже не смотрел на берсерка, а просто ковырялся палкой в костре, будто это было намного важнее.

– Они напали уже на несколько храмов, только наши дозоры их останавливают! Агым, я не оставлю своего сына без защиты!

Жрец резко ударил горящей палкой в бронзовый нагрудник Ядыга́ра, отчего вождь, будто испугавшись, отошёл на несколько шагов.

– Я же своего оставлю! Так-то не только твоему сыну суждено стать быронтэ́м, брат!

Воин от всего сердца плюнул в костёр и вышел со двора, тихо обзывая брата бесхвостой мышью и свиньёй-зазнайкой. Сразу за воротами готовились к сражению виновники ссоры двух братьев – Тукта́ш и Акба́й. Родившиеся в один год, они, как и Ядыга́р, несли в себе божественную кровь. Их раны затягивались в считанные секунды. Они могли исцелять других раненных. Но пока не прошли обряд, они еще не ожгарчи́ быронтэ́м – вечные воины. Они не могут защищать свои земли, потому что не могут убивать нападающих.

Тукта́ш – сын вождя, и Акба́й – сын жреца, тренировались на площадке, как и прочие молодые воины. Но только им разрешалось использовать не затупленное оружие. Только эти двое за уже много зим, прошедших с рождения Ядыга́ра, получили дар. Агым не был быронтэ́м, хотя в его сыне, Акбае, и проснулась священная кровь. В прочих их сыновьях, как старших, так и младших, тоже не было даже малейших признаков дара. Зато в самый ненастный год, когда реки вышли из берегов, боги подарили им сразу двух вечных. Дед Ядыга́ра рассказывал ему, что у их предков, каждый мужчина в роду был ожгарчи́. Но видимо боги с годами отвернулись от них.

Тукта́ш, подражая отцу, обычно предпочитал два коротких топора, но сейчас выбрал двуручную секиру. У Акбая была короткая сабля и каплевидный щит, как у речных пиратов, приходящих с запада. Отойдя друг от друга на пять шагов, они топнули правой ногой, показывая готовность к бою. Сын вождя сделал два быстрых шага, и тяжелое лезвие секиры понеслось в сторону щита по широкой дуге. Акба́й подставив под удар щит, сделал амортизирующий шаг в бок в момент удара, но всё равно слегка пошатнулся. Секира, ударив щит по касательной, сделала полный круг, Тукта́ш прокрутил её над головой как колун, и на повторном движении направил в ноги оппоненту. Если бы сын жреца вовремя не подпрыгнул, то острое лезвие отсекло бы ему ступни. Сразу после прыжка, не дожидаясь третьего оборота секиры, сабля ударила в левое плечо. Ослабшая рука быстро восстановилась после ранения, и следующий удар клинка был принят уже в толстое древко секиры.

Ядыга́р понял, что этот бой начали специально для него, и что будущие воины ждали, когда он выйдет из жилища жреца, чтобы порисоваться перед ним. Они знали, что он сейчас настроен против обряда, и всеми силами хотели ему показать, что готовы стать воинами. Вождь с одобрением смотрел, как его сын разрывает дистанцию, чтобы воспользоваться преимуществом длины выбранного оружия. Его противник тоже понимал, что за счёт дистанции и силы ему за несколько прямых ударов сломают или щит, или руку. Поэтому не давал оторваться от себя слишком далеко, нанося рубящие удары саблей один за одним и принуждая продолжать защищаться древком секиры. Если так продолжится и дальше, то древко может перерубиться, и Тукта́ш останется без щита с коротким и тяжелым обоюдоострым топором, что неминуемо приведёт к поражению. Очередной раз отбив удар сабли в ноги, сын вождя с резким воплем пнул врага в грудь. Акба́й подставил щит, вместо того чтобы отпрыгнуть, и потерял равновесие на долю секунды. Этого хватило, чтобы Тукта́ш разорвал дистанцию и снова раскрутил древко над головой. Первый стремительный удар секиры сразу расколол щит, а уже второй прорубил живот Акбая. Кровь хлынула на землю, такие раны требуют больше времени на заживление. Понимая, что это его последний шанс, сын жреца бросился на врага и, пока секира была поднята над головой, нанёс рубящий удар в грудь.

– Стоять! – Прокричал Ядыга́р. Юноши сразу замерли. – Тукта́ш, ты мёртв!

– Но отец, я же пробил ему живот! Будь он обычный воин, он бы умер и не нанёс удар.

– Ты пропустил удар в грудь! Будь ты ожгарчи́, а это обычный воин, он бы тебя убил!

Тукта́ш опустил голову

– Ты думаешь это, – Ядыга́р ударил себя в нагрудник, – спасёт тебя в настоящем бою? Акба́й может пропустить сотни ударов в живот, но ни ты, ни он не переживёте и одного удара в грудь после обряда, ты понимаешь? А теперь ступайте и подносите боль своему Воршуду. Я принял решение, завтра вы уходите с Агымом!

Акба́й и Тукта́ш коротко кивнули и убежали в маленькие бревенчатые алтари – куалы, каждый во дворе отчего дома, в них же они и жили. Вождь согласился на их обряд! Он признал, что они готовы!

Тукта́ш зашёл в своё святилище, оно специально было сделано так, чтобы как можно сильнее не пропускать свет с улицы, каким бы ярким ни было солнце. Пока отец смотрел, он лишь пропустил удар сабли в плечо, пару ударов в ноги и короткий рубящий удар в грудь. Однако, до того как отец вышел, ему отсекли ступню, отрезали пару пальцев на руке, прорубили щеку, выбив несколько зубов, сломали нос щитом и прорубили насквозь живот.

Воршуд – дух предков, дающий ему возможность не чувствовать боль в бою и мгновенно исцеляться, всегда приходит в темноте за его болью. Если Тукта́ш получит рану, то почти не ощутит этого, а ранение сразу заживёт. Но ночью явится Воршуд, и придётся заплатить за исцеление. Если Тукта́ш ударит другого, он получит прилив силы, которая наливает мышцы кровью в бою, и этой же силой можно исцелять раненых. Но Воршуд всё равно явится ночью и за увечья, нанесённые другим, так же придётся заплатить.

Есть несколько правил, которые вбивали ему в голову с самого детства. Воршуд не исцелит полученные ожоги. Нельзя наносить ожоги другим, Воршуд этого не терпит. Все трое ныне живущих вечных не могут исцелять друг друга и не могут получать силу, нанося друг другу увечья. Нельзя убивать, пока не пройдёшь обряд, иначе Воршуд убьёт тебя. Что за обряд, и почему Воршуд после него позволяет убивать, ни Тукта́ш, ни даже Акба́й не знали. Но уже завтра настанет день, когда они смогут встать на защиту своей земли рядом с Ядыга́ром!

Сын вождя разделся, встал на колени в середине куалы и упал ниц в сторону открытого каменного очага. Тьма вокруг будто стала гуще. В ней проявился силуэт существа с множеством зубов, длинными когтями и горящими красными глазами. По мнению Тукта́ша дух предков был больше похож на злобного лесного демона из россказней бабок, но спорить с главным жрецом, да еще и родным дядей он не рисковал. Воршуд Акбая выглядел также, они обсуждали это. Но оно и неудивительно, предки ведь у них общие. Юноша поднял голову и с почтением промолвил:

– Великий Воршуд рода моего, прими боль Тукта́ша, сына Ядыга́ра, внука Койыка в уплату за дары и силу твои.

Демон кивнул в ответ и, облизнувшись, приступил к своему пиршеству. Первым делом он резким ударом костистой лапы ударил в лицо юноши. Сломанный нос от удара щитом, самое начало тренировки. В два быстрых удара щитом и саблей Акба́й оставил его без ноги, заставив несколько минут прилаживать ступню обратно. Воршуд взял в лапу голень и резко, одним укусом, обрубил ногу по щиколотку. Выплюнув кусок плоти на земляной пол, дух предков готовился продолжить. На глаза сына вождя набежали слезы боли. Он знал, что если закричит, то вся округа это услышит, и не мог допустить такого позора. Еще и за день до обряда! Акба́й не получит такого подарка.

В последующие два боя, прошедшей тренировки, на земле валялся уже сын жреца, собирая обратно кишки да конечности. А вот четвертый поединок проиграл уже снова он. Заигравшись, пока отбивал древком удары сабли, он не успел убрать пальцы. Воршуд откусил их. Затем Акба́й, воспользовавшись тем, что длинное древко теперь удерживает лишь одна рука, ударил его саблей в голову. Одна лапа держит голову, длинный коготь другой лапы прорезает щеку и выдавливает несколько зубов. И завершающий удар. Сложенные вместе пальцы Воршуда, как широкое лезвие, пробивают живот насквозь и выдёргивают наружу его содержимое.

Агым объяснял, что, пока идёт расплата с духом предков, умереть невозможно, сколько бы увечий он не нанёс и сколько бы крови с Тукта́ша не вытекло. Как только Воршуд уйдёт, и тьма станет мягче, всё пройдёт. И лишь порванная и запачканная кровью одежда осталась бы напоминанием о ритуале, если бы юноша не разделся. Осталась лишь завершающая битва и демон покинет его святилище. Когда вышел отец, он отделался легче всего, Акба́й пострадал намного серьёзней. Но Ядыга́р всё равно остался им недоволен. Его отцу, кажется, вообще невозможно угодить! Воршуд нанёс когтем оставшиеся раны, полученные в последнем бою.