Глава 2

Сирена выла, и красный свет стробоскопов пульсировал по стенам бокса, превращая лица в маски из фильма ужасов.

Из динамика на стене раздался голос, хриплый, срывающийся, но уже чуть более уверенный, чем первый панический вопль минуту назад. Кто-то на командном пункте взял себя в руки. Или кто-то другой, потрезвее, отобрал у первого микрофон:

— Внимание! Южный прорыв локализован автоматическими турелями! Код Красный сохраняется! Всему свободному составу занять позиции на стене!

Локализован турелями.

Значит, фауна. Обычный прорыв периметра, каких на Терра-Прайм, судя по протоколам, случалось по три штуки в неделю. Какой-нибудь апекс почуял запах столовой и решил проверить, не подают ли сегодня «расходников» на завтрак.

Турели справятся. Или не справятся, но это уже не мой цирк.

Мой цирк стоял посреди бокса и смотрел на меня в ожидании команды.

Я передёрнул затвор ШАКа. Механизм сработал вхолостую, затворная рама скользнула вперёд и встала на место с тем специфическим сухим лязгом, который знает каждый, кто хоть раз держал в руках пустое оружие. Звук металла по металлу без патрона между ними. Звук бесполезности, упакованной в семь килограммов вороненой стали.

Повесил ШАК за спину. Привычный вес лёг между лопатками, и отсутствие патронов ничего не меняло в этом ощущении, потому что тело привыкло носить оружие вне зависимости от того, заряжено оно или нет.

— Что у кого? — уточнил я.

Фид отстегнул магазин автомата. Взвесил в ладони, прикидывая по весу. Движение эконома, который привык считать деньги, не открывая кошелька. Пристегнул обратно.

— Штук двенадцать. Может, четырнадцать, если повезёт, — ответил он.

Кира похлопала по ствольной коробке снайперки. Ладонь легла на металл коротко, почти нежно, как ложится на плечо старого друга:

— Один бронебойный.

Один патрон. В снайперской винтовке, которая стоила больше, чем годовой контракт «расходника». Один выстрел, после которого винтовка превращалась в полутораметровую дубину с оптическим прицелом.

Док развёл руками. Широко, театрально, с тем выражением, которое говорило «а я предупреждал».

— Скальпели, — сказал он. — И пистолет. Одна обойма.

Хирургические скальпели и пистолет с одной обоймой. Против того, что водилось в здешних джунглях, это примерно то же самое, что зубочистка против медведя. Впрочем, Док был медиком, а не бойцом, и его оружием были руки, а не стволы. До тех пор, пока эти руки целы, он стоил больше, чем ящик патронов.

Я оглядел свой отряд. Четверо. Двенадцать патронов калибра 5,45. Один бронебойный 12,7. Одна обойма к пистолету. И стальная решимость, которая, к сожалению, не конвертировалась в боеприпасы.

Даже на Терра-Прайм.

— На стене нам с пустыми стволами делать нечего, — сказал я. — Будем только мешать. Зато прямо сейчас каждый вооружённый ствол на базе стянут к южному периметру. Охрана, СБ и особисты на стене.

Я выдержал паузу. Посмотрел каждому в глаза.

— Гауптвахта пуста. Идём за Котом. Прямо сейчас, — распорядился я.

Фид понял первым. Глаза блеснули тем расчётливым блеском, который появляется у разведчиков, когда хаос вокруг превращается из проблемы в возможность. Кира молча перекинула винтовку за спину. Док подхватил рюкзак.

Но сначала мне нужно было решить проблему с пустыми руками.

Я пошёл в дальний угол бокса, туда, где у стены громоздилась куча старого хлама, которая, видимо, копилась здесь годами и которую никто не удосуживался вывезти по той же причине, по которой никто не убирает барахло из гаража.

Зачем выбрасывать, если можно подождать, пока оно пригодится?

Ржавые листы кровельного железа, мотки проволоки, огрызки кабельных каналов, дохлый компрессор с выбитым манометром.

Левая рука раскидывала хлам, и сервопривод в плече на этот раз работал исправно, без нареканий, чего нельзя было сказать о колене, которое при каждом наклоне издавало скрип, похожий на стон раненого пса.

Под третьим слоем ржавчины обнаружилась стальная труба. Полтора метра, толстостенная, с обрезанным фланцем на одном конце. Бывший рычаг от лебёдки или подъёмника, списанный на свалку по причине, которая меня совершенно не интересовала.

Я поднял её. Килограммов десять. Для обычного аватара тяжеловато, для «Трактора» в самый раз. Баланс хороший, центр тяжести смещён к рабочему концу, как у хорошей кувалды.

Металл скользил в пальцах, залитый старым машинным маслом. На полу бокса валялся кусок замасленного брезента, брошенный кем-то рядом со сварочным аппаратом. Я поднял его, рванул пополам.

Ткань затрещала, разошлась неровными краями, и от неё пахнуло солидолом и пылью. Намотал одну половину на конец трубы, виток за витком, туго, как бинтуют рану, и затянул узлом. Хват стал надёжным, шершавым, и труба легла в ладонь «Трактора» так, будто всегда там лежала.

Взмахнул. Резко, с оттягом, проверяя баланс и отзывчивость правой руки. Воздух свистнул, труба описала дугу.

Трофейный пистолет из набедренной кобуры лёг в левую руку. Выщелкнул магазин, пересчитал патроны. Семь. Половина от полного. Вставил обратно, передёрнул затвор, поставил на предохранитель.

В правой руке полтора метра стальной трубы. В левой пистолет с семью патронами. На спине пустой ШАК-12. Пятидесятипятилетний военный инженер, вооружённый как средневековый крестьянин, идущий бить налоговых сборщиков. Терра-Прайм, третьи сутки.

Прогресс.

Боковая дверь бокса отъехала в сторону, и тропический воздух хлынул в лицо, влажный, тёплый, пахнущий дождём, горелым кордитом и тем специфическим запахом мокрого бетона, который на всех военных базах мира пахнет одинаково: казармой, тоской и системой.

Началась морось.

Мелкая, плотная, тропическая, скорее водяная пыль, чем дождь, но достаточно густая, чтобы за минуту покрыть каждую поверхность блестящей плёнкой влаги. Капли оседали на визоре «Трактора», дробя картинку, и я смахнул их тыльной стороной ладони, размазывая по стеклу грязные полосы.

Внутренний двор базы «Восток-4» выглядел как потревоженный муравейник, в котором кто-то ещё и включил пожарную сигнализацию.

Жёлтые лучи прожекторов резали дождевую взвесь косыми полосами, и в этих полосах мелькали фигуры: расходники в касках бежали к стене, звеня амуницией и оскальзываясь в лужах, техники тащили ящики с маркировкой «БК», которая означала «боекомплект» и которую я читал на ящиках столько раз в жизни, что буквы выучились наизусть.

Мимо с рёвом пронёсся бронетранспортёр, обдав нас столбом грязной воды из лужи, и на его броне сидели бойцы, вцепившиеся в скобы мокрыми руками, с лицами, на которых было написано то универсальное выражение молодых солдат, едущих в бой: смесь возбуждения и ужаса, замешанная на адреналине и сдобренная пониманием, что назад дороги нет.

Никто на нас не смотрел.

Четвёрка наёмников в разномастной броне, бегущих куда-то в сторону от стены, не вызывала интереса в мире, где каждый занимался собственным выживанием. Хаос был нашим пропуском. Паника была нашим союзником. Единственное, за что стоило благодарить тех тварей, что прорвали южный периметр, это за то, что они выбрали идеальный момент.

Мы двигались против потока. Все бежали к стене, мы бежали от неё. Жались к стенам складских ангаров, где металлический козырёк давал хоть какое-то укрытие от дождя и от глаз.

Перебегали открытые пространства между контейнерами, и каждая перебежка длилась секунды три, не больше, потому что Кучер с трубой и пистолетом посреди двора привлёк бы внимание быстрее, чем обезьяна с гранатой на параде.

Шнурок бежал у моей правой ноги, прижимаясь к ботинку при каждом выстреле турелей, которые глухо бухали где-то на южной стене, и от каждого залпа маленький троодон вздрагивал всем телом, но не отставал.

Храбрый зверёк. Или глупый. На Терра-Прайм разница между этими понятиями была примерно такой же, как между «живым» и «пока ещё живым».

Я поднял кулак. Группа замерла за контейнером, пережидая взвод СБ в тяжёлой штурмовой броне, который протопал мимо в сторону стены, и каждый шаг их экзоскелетов вминал мокрый грунт с гидравлическим чавканьем, от которого дрожали лужи. Когда последний силуэт растворился в дождевой мороси, я опустил кулак.

Пошли.

Обогнули здание пищеблока, из вентиляции которого несло пригоревшей кашей даже в разгар боевой тревоги, потому что на Терра-Прайм каша пригорала при любых обстоятельствах, включая, видимо, конец света.

За пищеблоком, в тупике между двумя ангарами, стояло приземистое бетонное здание. Ни окон, ни вывесок, ни даже номера на фасаде. Только массивная магнитная гермодверь, тускло поблёскивающая мокрым металлом в свете ближайшего прожектора, и козырёк, под которым должен был стоять часовой.

Гауптвахта.

Козырёк был пуст.

На столе дежурного, прикрученном к стене под козырьком, валялась перевёрнутая кружка, и коричневая жидкость медленно капала с края столешницы на бетон, впитываясь в лужицу, которая уже подёрнулась дождевой плёнкой. Охрана умчалась на стену. Даже кружку допить не удосужились. Впрочем, судя по тому, что здесь наливали вместо кофе, они ничего не потеряли.

Я подошёл к гермодвери. Магнитный замок горел красным, запертый на электронный код, и панель доступа мигала ровным, безразличным синим огоньком, ожидая карту или комбинацию, которых у меня не было.

И тогда из-за двери донёсся звук.

Глухой, увесистый хлопок, который прошёл сквозь толстую сталь створок, потеряв высокие частоты, но сохранив тяжёлую, пробивную сердцевину. Дробовик. Или крупный калибр с коротким стволом. Выстрел внутри закрытого помещения, и это был не случайный разряд, потому что случайные разряды не звучат так уверенно.

Внутри кто-то стрелял.

Фид посмотрел на меня. Глаза за тактическим визором сузились, и я прочитал в них то, что он не стал произносить вслух: если мы ломаем эту дверь, обратной дороги нет.

А когда она была?

Живой Домкрат.

Перк активировался мгновенно, и я почувствовал, как тело «Трактора» наполняется давлением, будто в гидравлические контуры закачали лишние литры жидкости.

Мышечный каркас загудел, сервоприводы взвыли на повышенных оборотах, и суставы заблокировались в жёсткий каркас, превращая полтора центнера инженерного аватара в живой домкрат.