Глава 2. В море

Пограничный сторожевой корабль «Вьюга» находился в дозоре.

На горизонте раннее солнце позолотило узкую, едва заметную гряду облаков, а над кораблем еще смыкалась тьма полярной ночи.

Командир корабля Иван Арсентьевич Поливанов спустился с ходового мостика.

Посасывая давно погасшую трубку, Поливанов зашел к штурману и окинул взглядом его библиотечку. Среди десятка книг по основам кораблевождения на полке стоял старенький томик Тургенева. Как и когда попал этот томик на корабль, никто не знал, но «Записки охотника», как говорил замполит, поступили на штурманское вооружение.

Иван Арсентьевич взял с полки томик и раскрыл на закладке.

В это же время в каюте на верхней палубе замполит капитан-лейтенант Футоров тоже склонился над книгой.

«…Вестибулярный аппарат играет важную роль в обеспечении равновесия тела в покое и движении…» – прочел Футоров и задумался. Трудно разобраться в вопросе, требующем специальных познаний, трудно, но необходимо. За плечами Герасима Родионовича Футорова немалый жизненный опыт – война застала его на Старогрозненских нефтяных промыслах, где он работал слесарем-наладчиком эксплуатационного отдела. С кошелкой, набитой инструментом и запасными частями, Герасим изо дня в день мерил версты по холмам Терско-Сунженских предгорий. На промыслах ни одного человека. Только звенели цикады и монотонно скрипели эксцентрики качалок. По-над взгорьем курчавился чертополох и желтел молочай – солнцегляд. В небе застыли редкие облака. Зной и безлюдье.

Одиночество сделало Герасима мечтателем и прожектером. Однажды он явился в управление промыслов с проектом повышения дебита скважин нагнетанием воды, но… С одинаковым успехом он мог бы изобрести конный тарантас! То, что далось ему ценой большого напряжения, оказывается, было давно изобретено и испытано на практике. Неудача Герасима не обескуражила, он понял, что необходимы знания, и решил во что бы то ни стало овладеть наукой. Огневым шквалом войны разметало людей по всей советской земле. Герасима занесло на Амурскую флотилию, потом старшина Футоров служил на Тихоокеанском флоте, а закончил войну в морской пехоте на полях Маньчжурии. После войны – Высшее военно-морское училище в Ленинграде, пять лет службы на Балтике, затем снова учеба, курсы переподготовки, и вот… седое Баренцево море.

В дверь постучали.

Получив разрешение, в каюту вошел уже немолодой офицер с красным, обветренным лицом.

– Старший лейтенант медицинской службы Варенов, – доложил он. – Прибыл по вашему приказанию!

Футоров поднялся навстречу, поздоровался и приветливо сказал:

– Садись, Яков Филиппович, поговорим запросто.

Сам он сел напротив, поставив локти на стол, и внимательно, словно впервые, посмотрел на Варенова.

Заметив на столе раскрытый том энциклопедии, фельдшер сообразил, о чем будет разговор «запросто», и, часто моргая, отвел глаза в сторону.

Варенов служил на флоте лет двадцать, считался хорошим практиком. Как-то на «Вьюге» приняли срочный сигнал о помощи с норвежского траулера «Тромс». Это было в Варангер-фьорде. Когда подошли к «норвежцу», выяснилось, что на судне тяжело заболел капитан Гундерсен. Фельдшер безошибочно поставил диагноз – приступ острого аппендицита. Медлить было нельзя, и, несмотря на штормовую погоду, Варенов отлично сделал операцию. С тех пор, встречаясь с «Вьюгой» у кромки двенадцатимильной полосы, «Тромс» Гундерсена поднимает флаги приветствия. За Вареновым прочно установилась слава первого эскулапа Студеного моря, и фельдшер немного заважничал, если не сказать больше – загордился.

– У тебя партбилет, Яков Филиппович, при себе?

Футоров заменял секретаря парторганизации, находившегося в отпуске.

– Как же? Только у меня, Герасим Родионович, за последний месяц взносы не плачены, – сказал Варенов. Отстегнув на внутреннем кармане булавку, он достал партийный билет, положил на стол и полез в карман за деньгами.

Футоров взял документ, не спеша перелистал, принял партвзнос, дал Варенову расписаться в ведомости и положил билет на стол.

– Наблюдаю я за тобой, Яков Филиппович, и удивляюсь: испортила тебя слава, – сказал замполит. – Стал ты, как бы это сказать… чиновником от медицины, что ли… – В ответ на протестующий жест Варенова он поднял ладонь своей большой жилистой руки: – Погоди, Яков Филиппович, не ершись. Я тебе это серьезно говорю. Замечаю я, охладел ты сердцем. Для медика это негоже, для коммуниста, прямо скажу, – недопустимо. Без настоящего огня наше дело мертво.

– Не понимаю, Герасим Родионович, о чем ты? – часто моргая и прикладывая к глазам платок, спросил Варенов. Веки у него припухли и покраснели: одолевали фельдшера ячмени.

– Показывал мне Иван Арсентьевич твой рапорт. Прочел я и ахнул. Люди новые звезды открывают в космосе, а старший лейтенант медицинской службы Варенов на военном корабле открыл новую неизлечимую болезнь…

– Не я открыл, Герасим Родионович, до меня постарались. Этиология и патогенез^[5] морской болезни… – Как многие практики, фельдшер любил козырнуть латинскими словечками.

– Ты, доктор, погоди, – перебил его Футоров. – Речь идет о Нагорном, Лаушкине и Тулупове, которых ты предлагаешь списать с корабля.

– В данном случае налицо преобладание вагусной возбудимости! Кроме того, состояние вестибулярного аппарата… – попытался вставить фельдшер.

– Вестибулярный аппарат проверяют при поступлении в спецшколу, а морской болезни подвержен каждый человек. Правда, со временем все привыкают и…

– Адмирал Нельсон всю жизнь плохо переносил море! – напомнил Варенов.

– Но не терял работоспособности и был выдающимся флотоводцем! – отпарировал Футоров и усмехнулся. – Приведись тебе, товарищ Варенов, в тысяча семьсот семидесятом году быть корабельным врачом брига, ты бы, пожалуй, списал адмирала Нельсона по случаю морской болезни, и англичане по твоей милости, чего доброго, не выиграли бы Абукирского сражения.

– Какого же Нельсона имеешь в виду? Не Лаушкина, случаем? – усмехнулся Варенов.

– По-разному раскрываются люди, – сказал замполит, сделав вид, что не понял иронии фельдшера. – По-разному, – повторил он. – Только поддерживать человека надо на трудных дорогах жизни.

Наступила пауза. Варенов взял со стола свой партбилет, положил в карман и зашпилил булавку.

– В кают-компании висит портрет Владимира Нагорного…

– Владимира я знал, – оживился Варенов. – Геройский был парень!

– Героем он стал не сразу. Для подвига его воспитала партия, коллектив… Андрей Нагорный занял место брата. Хороший, честный, искренний парень. Комсомолец. Мы все уверены, что из Андрея выйдет моряк и воин. Парню трудно, море бьет его, но такого не согнешь, Яков Филиппович, помяни мое слово. Советую тебе: пойди к командиру, извинись за рапорт, скажи, что погорячился, и возьми бумажку обратно. Надо бережно, как подобает коммунисту, относиться к людям.

Футоров встал и протянул фельдшеру руку:

– Пришли; пожалуйста, ко мне мичмана Ясачного.

Варенов разыскал боцмана и передал вызов замполита. Затем, решив разом покончить с неприятным делом, поднялся по трапу, приоткрыл дверь и заглянул в рубку – командир сидел за штурманским столом, склонившись над книгой. Фельдшер тихо притворил дверь, подумав: «Не стоит беспокоить командира. Доложу позже».

Иван Арсентьевич был действительно увлечен книгой. Здесь, за Полярным кругом, еще бушевала метель, на полубаке намерзали сталактиты льда. Дыхание моря, холодное и влажное, проникало сквозь тонкие переборки. А с тургеневских страниц струилась полуночная сухая теплынь и с необыкновенной силой доносился запах полыни, сжатой ржи и гречихи.

Поливанов отложил книгу, включил радио и прислушался:

«…Утром в Мурманске было тридцать, в Апатитах сорок, в Мончегорске сорок три градуса мороза. Резкое похолодание по всему Кольскому полуострову объясняется вторжением масс арктического воздуха из района Карского моря…»

«Надо ждать тумана», – подумал Иван Арсентьевич и недовольно поморщился.

– Товарищ капитан третьего ранга, по курсу справа десять – судно! – доложил вахтенный офицер.

Поливанов приник лбом к резиновому тубусу радиолокатора и увидел за бегущей световой разверткой очертания полуострова и искрящуюся точку цели. До неизвестного судна, которое шло параллельным с «Вьюгой» курсом, было семьдесят два кабельтова.

Поливанов приказал изменить курс, и «Вьюга» пошла на сближение.

Ветер стих. Это внушало тревогу: резкая разница температуры моря и воздуха могла вызвать парение.

– Товарищ командир, дистанция увеличивается! – доложил штурман.

– Полный вперед! – приказал Поливанов.

Над морем поднялись желтоватые клочья, они быстро смыкались в плотные, стелющиеся облака. Спустя несколько минут перед кораблем встала непроницаемая стена тумана.

Миновав северо-восточную оконечность полуострова, неизвестное судно повернуло и вошло в двенадцатимильную полосу советских территориальных вод.

«Что это? – подумал Поливанов. – Сейнер, идущий в Мурманск, или „иностранец“, избравший кратчайший путь в порт?»

Надо было опознать неизвестное судно. Но на экране радиолокатора вдруг возникли помехи.

Поливанов раскурил трубку и вернулся на ходовой мостик. Глубоко засунув озябшие руки в карманы реглана, привычно покачиваясь с носков на пятки, он всматривался в плотную стену тумана.

На мостик поднялся штурман:

– Товарищ капитан третьего ранга, видимость упала до нуля. Может быть, уменьшим обороты?

– Нет! – коротко отрезал Поливанов и, решительно перебросив рукоятки машинного телеграфа на «Самый полный», добавил: – Передайте помощнику: сообщить в штаб, что идем на сближение с неизвестным судном, наш курс, координаты места и видимость.

Повторив приказание, штурман спустился с ходового мостика.

– Как на радиолокаторе? – вынув пробку переговорной трубки, спросил командир.

– На экране радиолокатора помехи.

Прошло еще несколько минут.

На мостик поднялся и встал рядом с командиром его помощник капитан-лейтенант Девятов, высокий, сутулый человек в короткой стеганке с капюшоном.

Девятов видел в профиль лицо командира с неизменной трубкой в углу рта, прямой нос с широкими, подвижными ноздрями и острый взгляд светло-карих, резко очерченных глаз. Это было лицо сильного, волевого человека, скупого на слова, быстрого в решениях.

Семь лет назад Девятов окончил Высшее военно-морское училище в Ленинграде. Получив назначение в пограничные войска, он испытал горькое чувство разочарования. Рухнула мечта о службе на большом корабле. Девятов представлял себе, что его ожидает маленькое суденышко, несколько человек команды, скучное прибрежное плавание, досмотры грязных рыбачьих шхун. С этим настроением он и прибыл в базу, если так можно назвать свайный пирс и два десятка деревянных домиков, прижатых сопками к самой бухте. «Вьюга» стала первой суровой школой Девятова, а Поливанов – терпеливым и требовательным его командиром. Все, что Девятов теперь знал, было результатом большой и вдумчивой работы этого, казалось, черствого и сухого человека. И теперь он отлично понимал всю глубину ответственности командира в сложившейся обстановке.

Корабль без предупреждающих сигналов шел полным ходом в тумане. Неизвестное судно, не отвечая на запросы, скрывалось за непроницаемой белой завесой…

Вынув изо рта трубку, Поливанов повернулся к помощнику и молча указал на север.

Девятов прислушался и уловил слабое дуновение ветра. Если северный ветер усилится, туман исчезнет так же быстро, как и появился.

В хорошую погоду, когда с моря виден полуостров, его берега кажутся необитаемыми. Пологие сопки покрыты плотным, слежавшимся снегом. Но это впечатление обманчиво. В занесенной снегом сторожке – пункт наблюдения. Вооруженный стереотрубой и морским биноклем, стоит на посту пограничник и зорко всматривается в даль.

Вот порыв ветра, словно занавес, чуть приподнял над морем туман, затем навалился на него во всю свою крепнущую силу, и на крутых перекатах зыби стали видны золотистые блики рассвета. И вдруг юго-восточнее сторожки на большом удалении пограничник увидел коммерческое судно.

Спустя четверть часа вахтенный офицер «Вьюги» вручил командиру корабля радиограмму:

«Неопознанное судно без флага прошло курсом сто шестьдесят по пеленгу сорок три в трех милях юго-восточнее ПН-5».

Поливанов спустился в штурманскую рубку и, определив по карте местонахождение неизвестного судна, назвал новый курс.

Самым полным ходом «Вьюга» спешила к заливу Трегубому. Все более и более крепнущий ветер срывал барашки с короткой крутой волны.

Пологие сопки полуострова показались в двадцати семи кабельтовых справа по борту. «Вьюга» находилась мористее неизвестного судна.

Скрылся за кормой маяк.

Прошло еще несколько томительных минут, и сигнальщик доложил:

– Цель справа тридцать! Дистанция сорок кабельтовых!

На ходовой мостик поднялся замполит капитан-лейтенант Футоров.

Рассматривая судно в бинокль, Девятов докладывал:

– Судно без флага. Сухогрузное. Две мачты. Четыре лебедки. Идет с малым грузом.

– Маркировка? – спросил командир.