– Кем положено 5 дней? Я не понимаю.

– У вас есть 5 дней для того, чтоб достичь соглашения!

– О чём?

– Правило номер 2. Если в течение этих дней вы предадите огласке наши переговоры, то сумма удвоится, – сказал он раздражённо.

– Говорите яснее. О чём идёт речь? Какая сумма? За что?

– Если предадите огласке, допустите этому случаю стать публичным, – газеты, телевидение и прочее – сумма удвоится, – сказал он с каким-то диким вдохновением.

– Вы не ответили.

– Правило…

– О чём речь? Какая сумма? За что?

– Правило номер 3. Если вы начнёте предпринимать действия по привлечению властей – наша организация атакует вас и членов вашей семьи. Ваш дом под прицелом. Я видел фото вашей дочери Екатерины. Она очень красивая молодая леди. Правило номер 4. Связь. Вы должны быть доступны на этом номере 24 часа в сутки. Вам понятно?

– Что ещё?

– Пока ничего. Если нарушите правила – мы будем стрелять. Я бы хотел, чтобы вы осмыслили эти четыре правила, и после этого мы вернёмся к беседе, как только вы их поймёте. Когда я могу вам перезвонить?

– Зачем? Вы же звоните. Я весь внимание.

– Но я бы хотел быть уверен в том, что вы понимаете правила.

– Кое-что понимаю. Что вам нужно?

– Нет, нет. Прежде всего мы обсудим правила. Позже обсудим то, что нам надо. Нам не требуется много от вас.

– Тем не менее…

– Я только хотел убедиться в том, что вы поняли правила, – и после паузы, – Виктор, вы практикуете боевые искусства, поэтому вы умеете думать в тишине. Вы поняли эти четыре правила? – вопросы негодяя и его дерзость показались мне так удивительны, что я спросил:

– Для этого вы звоните? Записаться на спарринг? Есть желание попробовать?

В трубке раздались глухие раскаты хохота Фантомаса:

– Ха-ха-ха. Ну, может быть, когда-нибудь. Сейчас я бы хотел убедиться, что вы меня понимаете.

– Добро пожаловать на спарринг. Я буду ждать.

И снова зловещий смех донёсся из небытия:

– Ха-ха… Но вы поняли?

Я прервал разговор.

Я не находил слов. На языке всё время крутилось: «Кто ты такой, чтобы мне говорить, кто я такой…»

В последнем акте сильно затянувшееся действо «злого и доброго» перешло в садистское представление. Однообразие их повторений изнуряло ещё более от того, что было совсем непонятно, в чём именно признаваться.

К концу дня в помещении собралось человек семь. Они всё чаще посматривали на часы, переглядывались меж собой. Суетились. В моторике их движений, во всём их обличии выступало что-то дерзкое, пьяное и распутное. Это раздражало и в то же время разжигало в сердце безумное желание любой ценой избавиться от них, признать любую вину, согласиться со всем, что они говорили, в чём обвиняли, но было непонятно, в чём… От папиросного дыма мрачного кабинета разъедало глаза, в голове звенело. Они продолжали жужжать, уже не обращая никакого внимания на моё присутствие, спорили между собой, погрузившись в обсуждение моей дальнейшей судьбы. Одни, уже плохо владея собой, тупо и однообразно, как мантру, твердили: «Поздно. Пора по домам. В тюрьму его. Пусть думает, и дело с концом». Звучало как «ату его, ату!». Другие, потише, пребывали в задумчивости и что-то пьяно бубнили себе под нос. Если всё уже решено, то к чему это представление? Лицедейство подходило к концу.

И уже уставший майор нервно схватил телефон, выразительно зло шарахнул им перед собой так что от уголка отлетел кусочек пластмассы. Все затихли, и в повисшей тишине кабинета остался лишь звон дребезжания сломанной мыльницы. Он долго тыкал, стараясь попасть толстым пальцем в кружок диска. На другом конце провода то было занято, и он с грохотом показного разочарования бросал трубку, то ошибался номером, попадал не туда. И наконец …

– Сергеич, готовь место в камере для нашего гостя. Скороподъедет…

Бросив трубку, он обратился ко мне: «Устроим «большую карусель»^[3] и через пару дней запоёшь петухом».

Предложил позвонить домой, чтоб не ждали. Я отказался. Он неестественно громко кричал в телефон, вызывая машину, автозак. Меня в ожидании её отвели и закрыли в тёмном пространстве камеры по соседству. Через решётки на окнах падал свет холодной луны, был виден мокрый туман, стелившийся над замерзавшей рекой. Однако, после минут двадцати томительного ожидания неведомой обречённости раздался мрачный гул открывшейся двери, и сержант, выпятив грудь, как актёр в финальной сцене, появился в тёмном проёме. С порога недовольным голосом он произнёс:

– Сегодня все камеры под завязку. Пока вы свободны. За вами приедут.

Покинув тяжёлый дух чересчур долгого действа, сквозь свежесть возле реки, в пелене ночного тумана, я не спеша добрался до предрассветного офиса, в котором, несмотря на столь поздний час, всё пространство разрывалось звонками. Я поднял трубку надрывающегося телефона и услышал знакомый голос безмятежной секретарши.

– Виктор, здравствуйте. Это I. London. Никак не можем до вас дозвониться. Подождите секундочку, не вешайте трубку… Я вас переключаю на г-на Салема.

И тут же в трубке послышались приятельские интонации одного из двух самых крупных фрахтователей леса Финляндии:

– Виктор, привет! Как дела?

– Приветствую, Алан. Пока всё неплохо. Как ты?

– Спасибо. Тоже ОК, кроме того, что весь день не могу до тебя дозвониться. Похоже, ты зажирел – работать с нами не хочешь?

– Да нет. Суеты вокруг слишком много образовалось. Я только что освободился (про себя подумал: надолго ли?).

– Послушай, у нас судоходная партия в споте из Кокколы и Ловизы. 15 тысяч уже готовы к отправке на обычных условиях.

– Отлично! А что по деньгам?

– Ну, как всегда, жду от тебя лучшего предложения.

– Есть судно в позиции. Дай время. Нужно перепроверить, и сегодня вернусь с предложением. В районе 30,75.

– Ты знаешь, чтобы не тратить время впустую и только тебе могу подтвердить 29 – макс. Постарайся.

– Ок, попытаюсь выдавить из судовладельца, но думаю, что ниже тридцатки они не поедут. Пока проверяюсь, пришли мне погрузочный список с разбивкой по композиции груза.

– Ок. Постарайся сделать всё, что от тебя зависит. Даю тебе полномочия на 29,50.

– Минут тридцать. Вернусь.

– Договорились. Присылай рекап.

И только повесил трубку, снова звонок. Из Лондона. Тот же невозмутимый голос из безмятежного мира, другой планеты:

– Виктор, привет! Как поживаешь?

Тут я на секунду затормозил. «Опять Алан?»

– Спасибо. Всё ещё жив. Как ты?

И, после смешливого верещания в трубке снова возобновилось:

– Спасибо. Я тоже. Работать с нами не хочешь?

«Что это? Дежа вю?» – ещё раз на секунду задумался.

– Да нет. Суета заедает. Сижу, готовлю вам предложение. Проверяю ледовые ограничения по Кокколе, уточняю позицию судна. И, кстати, жду от вас композицию груза.

– Надо же, Виктор, ты телепат? Я звоню тебе сообщить о готовности груза, а ты достаёшь, как фокусник, из рукава пароход. А что по деньгам?

– Алан, ты же минуту назад мне дал полномочия на 29,50…

– Виктор – это Эссам на связи.

– Сори, дружище. Я вас перепутал…

И вновь всё как-то перевернулось.

Просмотрел ворох скопившихся за день на столе предложений в большинстве с истёкшим временем для ответа (во фрахтовании судов в предложении на перевозку грузов даётся время для ответа. В спотовом фрахтовании это, как правило, 30–60 минут, реже несколько часов.) Медным тазом накрылись два предложения на перевозку пилолеса из Швеции, три – из Финляндии, из Архангельска и умер контракт по глинозёму (сырьё для производства алюминия), над которым трудился последнее время (По глинозёму полгода выстраивал логистику: перевозка морем, обработка в порту, ж/д… Всю транспортную цепочку сделал намного дешевле существующей схемы традиционного направления из Ирландии через Кокколу. Почти отобрал бизнес у финнов, обеспечил работу для флота с обратной загрузкой в Архангельск, и процветание порта… Были найдены сложные технологические решения – поскольку сыпучесть глинозёма такова, что он проникает в такие маленькие отверстия, в которые вода не проходит… и всё вдруг накрылось)…

Выпил водки. Чувствовал себя разбитым от страшной усталости. Как следует выругался, чтоб хоть как-то выпустить накопившийся пар. Закурил и, глубоко затянувшись, провалился вглубь мягкой спинки своего высокого кресла. Закинул ноги на стол и, как в замедленной съёмке, не спеша осмотрел свой кабинет, обстановку, среди которой находился, возможно, в последний раз. Зацепился взглядом за висящую на стене очень старую корабельную рынду. По нашей давней традиции, её медные склянки всегда одобрительно подтверждали каждую новую сделку, отфрахтованный пароход, фиксовку. (От тех дней отделяла короткая по времени, но огромная по событиям жизнь.)

До истории с «контрабандой» её звуки последнее время всё чаще и чаще наполняли офис обещаниями процветания компании, и представлялось, как через короткое время в порту стоят свои пароходы, как впоследствии разрастётся компания, какой она станет через год, и каждый из этих образов, которые отчётливо рисовались в воображении, становились новой утратой; и ярость отчаяния обостряла чувство разочарования. Из-за последних событий давно не слышался её звон. Должно быть, настало время менять амбиции старых традиций и звонить по сорвавшимся сделкам. Взялся за булинь и отбил семь коротких склянок по количеству несостоявшихся отфрахтовок и одну долгую по навеки усопшим надеждам на контракт по глинозёму, ещё вчера обещавшему всеобщее процветание, загрузку для флота и порта. Рында звучала совсем по-другому. Её утробное эхо холодного звука заполнило тишину спящего здания. Её звук, как пустое бренчание, превратил все высокие устремления в пустоту, в пшик неоправданных ожиданий…

В полдень среды той же недели, пунктуально, как по заводскому гудку, мне вручили повестку. В назначенный час я зашёл в тесноту кабинета, где за столом в дальнем углу, возле окна, сидел и дремал, опустив голову над столом, уже пожилой человек. Казалось, он так давно сидит в неподвижной позе, что стал частью скудной обстановки. Услышав стук в дверь, он встрепенулся и встретил меня несказанно радушно. Словно задыхаясь от любви, утопая в её волнах, он тихо сказал:

– Я вас категорически приветствую.

Следователь протянул руку с натянутой гримасой, нечто вроде улыбки, и его бегающие глаза стали ощупывать меня; скользнули по руке, застряв на часах, и криво, чуть заметно усмехнувшись, он начал свою вступительную речь:

– Я ваш однофамилец, – произнёс он как-то многозначительно, словно ожидая аплодисментов, – мне передали ваше дело по приезду из командировки. Должно быть, вы помните громкое дело по авизо, в Чечне. В команде с Гдляном мы всё раскрыли. Вернули в казну миллиарды рублей.

Тут он замолчал в наслаждении отблеска света славы, упавшего на него в ту минуту, замерев в ожидании эффекта от своего выступления. Но мне показалось, что астрономическая сумма в его исполнении прозвучала с какой-то завистью, а слово «казна» – с сожалением, как нечто абстрактное, как «мимо кармана».

Не дождавшись эффекта (мне было глубоко безразлично, апатия, все представления мне уже надоели) и увидев моё безучастие и отрешённость, он суетливо продолжил:

– Мне скоро на пенсию. К чёрту лысому, в нищету, в неизвестность. Я не буду здесь разводить канитель.

Закинув руки за голову, он некоторое время, впав в задумчивость, обводил взором свой кабинет, словно искал что-то на потолке, на стенах, в потайных уголках. Погружённый в свою мысль, он словно искал там слова, чтобы убедительнее описать тяготы предстоящей жизни на пенсии, рисовал горестную скудность своей жизни. И от его застывшей в раздумьях позы сквозило какой-то неловкостью… Ещё долго потом, после того как он вернулся из ступора задумчивости, в его словах крутилась всякая абракадабра, какая-то несуразица, вздор не очень возвышенного строя мыслей. Но избыток пустой многозначительности сквозил в его жестах, в интонациях его голоса. И, словно очнувшись, я начал распознавать символы его жестов, незамысловатые намёки его обрывистых фраз. Понял, на какую низость меня толкают.

Однофамилец пересел на стул возле меня и ласковым голосом, которым разговаривают с больными, потягивая носом, спросил:

– Это парфюм XS?

– Да, – ответил я, чтоб удовлетворить его любопытство, хотя пользовался Hilfiger.

Довольный своей наблюдательностью, следователь продолжил:

– Для вас, бизнесменов (слово «бизнес» он произносил через тягучую «Э»), это ничто, копейки. Вам ничего не стоит меня поддержать, а я, со своей стороны, ваше дело закрою, и вас больше не побеспокоят. Мы с вами однофамильцы. Возможно, родственники, в каком-то колене. Должны друг другу помогать…

Хотелось ухватиться за его слова, прозвучавшие столь неожиданно в этих застенках в порыве дружелюбия, почти сердечности, как за соломинку хватается утопающий, и сказать: «Конечно, вы можете на меня рассчитывать. Я вам помогу!» Но я знал, что ведь этот гражданин мог и солгать. Я был научен опытом и ограничился лишь кивком головы.

И он наговорил столько глупостей и наобещал столько чудес от сотрудничества, в которые сам, казалось, искренне верил, что я не знал, надо мной ли он смеётся или, дойдя до отчаяния, над самим собой. Он пристально вглядывался в мои глаза, чтобы найти одобрение, и мысленно кричал: «Ну так что же? Так что же? Разве вы не согласны?»

Словно непонятная тоска наполняла сердце однофамильца, шептавшего: – Подумайте, подумайте.

Его слова, его улыбка, его голос – всё в нём стало противно, в особенности его глаза, этот лебезящий взгляд, прозрачный и бессмысленный, настолько невыносимый, что если бы он дал дуба на моих глазах, я остался бы равнодушен. Его «дружелюбие» приводило в отчаяние. Но как найти повод, чтобы всё прекратить?

Он начал расхаживать по кабинету и бурчать себе под нос:

– Подумайте, подумайте. Хочу вам помочь. Иначе вас надолго закроют.

В полном неведении, что же всё-таки происходит и что дальше делать, я вышел из кабинета и всю дорогу до офиса в машине песня Высоцкого, как заключительная часть всей картины, звучала хриплым, глухим баритоном с диапазоном в две с половиной октавы:

 
В куски разлетелася корона,
Нет державы, нет и трона.
Жизнь России и законы —
Все к чертям!
И мы, словно загнанные в норы,
Словно пойманные воры,
Только кровь одна с позором
Пополам.
И нам ни черта не разобраться —
С кем порвать и с кем остаться,
Кто за нас, кого бояться,
Где пути, куда податься —
Не понять!
Где дух?
Где честь?
Где стыд?
Где свои, а где чужие?
Как до этого дожили,
Неужели на Россию нам плевать?..
 

Cкладывал все события в один ряд и понял, что стал жертвой зависти конкурентов, невольным участником бесовской игры, разыгранной и проплаченной. Добравшись до офиса, я позвонил куратору из КГБ. (Ещё с советских времён всем, кто общался с иностранцами или выезжал за границу, назначался опекун из КГБ, который либо шантажируя, либо обещая поддержку в решении проблем, с которыми приходилось сталкиваться на каждом шагу, собирал сведения об иностранцах.) «Вот и настало время обратиться к ним с просьбой».

Тот не заставил себя ждать. Примчался. Я рассказал о беседе с однофамильцем, о его мизерной пенсии, о своих догадках. Предположил, что вся муть с контрабандой, вероятней всего, – заказ конкурентов. Что менты, сменив тактику, решили использовать другие средства из своего арсенала, ещё один трюк. Внимательные глаза куратора застыли и загорелись в предвкушении какого-то действа. Сославшись на занятость, он пообещал вскоре перезвонить и тут же удалился. В тот же день, вечером они пришли вдвоём. Куратор представил мне своего начальника, полковника КГБ. Полковник внимательно выслушал мой недлинный рассказ об утреннем вымогательстве, а куратор, усевшись на краешке стула и сцепив пальцы в замок, время от времени выворачивал кисти рук ладонями вперёд с громким хрустом костяшек. Часто перебивал, задавал уточняющие вопросы.

– Ну, вот и попались, друзья. Совсем совесть и страх потеряли. Давно мы следим за их безудержным стремлением к наживе. И, вот тебе на, такая возможность, – подытоживая рассказ, произнёс полковник: – Вы должны нам помочь, – обратившись ко мне по имени-отчеству, добавил полковник и, повернувшись к куратору, произнёс: – С.В., подготовьте необходимую сумму помеченных денег, и мы закроем тему с ментами. – И, снова обратившись ко мне, он добавил:

– В назначенное время вы получите сумку с купюрами, накануне самой операции и передадите её своему следователю. Затем наши сотрудники войдут в кабинет и при вас составят протокол изъятия и задержания. Полагаю, что свою достойную пенсию он проведёт на государственном обеспечении в местах не столь отдалённых. А вас они больше не побеспокоят.

Тепло простившись со своим «спасителями», я понял: вставать между двумя всемогущими и конкурирующими между собой ведомствами означало, что либо те, либо другие не дадут жизни. Это весьма простое соображение повергло меня в уныние своей безысходностью. Если согласиться подкинуть «куклу» – то, во-первых, нет никакой гарантии того, что они не проводят какую-то свою операцию и совместными действиями впоследствии не обвинят меня за дачу взятки. Те и другие получат награды в борьбе с коррупционерами, поймают «взяточника». Во-вторых, если же выполнить просьбу моих покровителей и, действительно мой однофамилец окажется на гособеспечении в местах не столь отдалённых, тогда его кровожадные коллеги, вознёсшие возмездие в ранг добродетели, объединятся в своём стремлении отомстить.

Также я хорошо понимал, что отказ от участия в уже запланированной КГБ операции обречёт меня на неизбежные и уж точно непреодолимые сложности.

Примирение становилось совершенно невозможным, и отъезд из страны был предрешён. «Одно событие приводит к другому», – говорил Будда. И я понял, что какую-то стрелку, как на железной дороге перевели – и мой поезд пошёл по другому пути.

* * *

В тот день бандиты собрали экипаж в кают-компании и повысив важность момента до упора, страстно-взволнованно объявили:

– У нас достаточно оружия, господа. Если власти попытаются освободить судно – мы отобьём нападение, сожжём пароход, а сами уйдём под прикрытием наших друзей. Могу вам сказать, что мы вас не тронем. Если, конечно, вы проявите благоразумие, и у вас даже в мыслях не будет оказывать нам сопротивление. Передо мной поставлена цель – напугать Матвеева и повредить, может быть, затопить пароход, довести его компанию до банкротства.

Кое-что пошло не по плану. Альфа поделился с Зарецким, что «Матвеев грубо ответил».