Приближение к тайне Святой Анны

В устной хронике деяний Экспедиционного отряда покаянная история Виктора Николаевича Ильина занимает особое место. Как и почему – судить вам. Следующая навигация далась, если в одно слово, – непечатно. Надоумила нечистая партийного босса посмотреть, что такое Лайский док. Подсуетились подхалимы: «Вам приятно будет при выбранной погоде в группе товарищей туда прокатиться». Всё и сталось. Подходят к причальчику мимо торчащей на отливе рубки затопленного корабля. – Это что такое? Свитские ответствовать не смогли. У речника спросить – себя ронять. Оставили вопрос до обкома. Кого следует – на ковёр. Узнали: так себя «Святая Анна» показала. По небрежению и жестокости беспамятства людского опустилась она на дно.

Шестидесятые – самые изобильные по лапше на уши. Простаки считали годы до коммунизма. А уж как старались поддерживать пар наверху! Царщину потребовали поднять, разломать, доложить.

Начальником ЭО АСПТР тогда был капитан дальнего плавания Валентин Иванович Шошин – умнейший, начитанный мужик. Он им в резон:

«Сие невозможно. У этой брусиловской «Святой Анны» шпангоуты из морёного дуба, трёхслойные борта, стяжные анкера из забытой элитной стали. Поднять наспех не получится. Сломать и распилить дерево таких пород на глубине – мартышкин труд. Увольте от подобной чести. Будет на другое ваша воля, эпроновскими понтонами с подъёмной силой 200 тонн каждый, вернём шхуне плавучесть. Кстати, даром они ржавеют и почти рядом находятся. Давайте для истории «Анну» сохраним, тем более из вечного сотворённую».

Но у тех, кому сказал он, – ни мозгов, ни души. Иначе до руководства не допустили бы.

– Приступайте к указанному, пока не сделали оргвыводов.

Главный инженер Сидоров ветер уловил и решил свою партию сыграть. Для значительности кашлянул и бойко так:

– Всё исполнимо. Подгоним тяжёлый валметовский кран.

Грейфером на малой воде, дубася и кусая, сломаем, к чёртовой матери.

О шустром поподробнее бы. Сиживал он уже в кресле начальника отряда. Однако не сумел пережить одну хрущёвскую кампанию против разгильдяйства и приписок. Когда стали на местном уровне дела ворошить, чего только не обнаружили. Выявили и завышение по времени работ водолазов. Тут, конечно, московские составители норм виноваты. 25 часов в неделю – попробуй-ка набери. Вот старшины водолазных станций слегка и натягивали. В конторе не вмешивались, потому как «правильно» поступить – на тощенькие зарплаты людей покуситься. Да и профессия их – доходняк для здоровья.

Честнягу по понятиям Сидорова с партийной строгостью примайнали. Надо думать, с тех пор держал он камень за пазухой и мечтал о реванше…

К тому времени всем экипажем, что на воронках взрывов работал, на тот кран перешли. Удачно променяли лесникам нашего «цыгана». Он им по вертлявости здорово подходил, а серьёзный «Валмет» – нам. Плавкран стал бенефисным. Недаром в Северодвинск на монтаж лодок столько раз потом приглашали. Удивительную точность в работе выдавал. Фокус поднять коробок спичек, не коснувшись ни до чего ничем, исполнялся влёгкую. Электро-Федя явно скучал. Брился теперь до синевы, жаловался Павловичу: «Хоть вешайся, нет работы. Это надо же так сделать! Ну, финики».

Дед понимающе щурился и предлагал подключиться к вольтметру. Мы, ценители приключений, наставляли сходить в клуб на драку или познакомиться с поселковой дамочкой. А Фёдор шёл в каюту и утыкался в папки электросхем. Пояснениями пренебрегал, зная лишь то, что такой язык существует.

Мысль, не расстрельная ли мы команда? – ещё не терзала. Но браться за рычаги, кроме крановщиков, все зареклись. Половинит ли это вину? Как знать? Варварское по-варварски исполняли.

«Святая Анна», как и положено святой, держалась стоически. Три грейфера из классной стали, затупив, сломали о её слоёные борта к исходу первого месяца. Уродцем негодным пропал садист-трёхклешнёвик. Опасаясь за дизеля, потребовали силовой кабель с берега. Она, голубушка, из мрака водяного что-то пыталась сказать. Необъяснимо, но я чувствовал это. Много позже слова открылись: «Прости им, Господи, ибо не ведают, что творят».

Встали, словно в отстой. Сидоров на катере пригнал с расспросами, как смершник: «Не давал ли Шошин каких-нибудь тайных указаний дело завалить? Нет ли других злоумышлений?»

По некультурности сам ему двинул:

– С каких хренов с утопленницей возимся, разве важнее дел нет?

Главный дёрнулся ершом на крючке, посоветовав не умничать. На подобное у меня всегда хорошая фраза припасена. В остатке послал я его… чтоб скорее на базу вернулся.

Ковши-убийцы на «Кузне» отремонтировали. Ещё два реквизировали партийные в Портофлоте. Рассказывать долго – больно. Доконали больше себя, технику, чем корабль. К концу третьего месяца истерзанный остов всё же сумели оторвать ото дна. В Никольском рукаве между Рикасихой и Лайдоком, где жгли старые зверобойные шхуны, – последнее упокоение истинно святой по мукам полярницы. Не в обиду кому-то скажу:

«Запад» в сравнении с ней – спичечный коробок против фамильного золотого портсигара. Равноценен лишь «Святой великомученик Фока», но и того не уберегли. До начала пятидесятых годов купались с него кузнечевские, соломбальские мальчишки. Весь он был уже раскурочен. Кому что приглянулось. Потом по партийному указанию дурацкого разряда настал ему полный аминь.

От сотворённого завелась у меня аллергия на все плавкраны. Зимой закончил курсы судоводителей-механиков – и на живое дело, на свою ласточку "АСПТР-5".

Валентин Иванович от обиды непонятости ушёл на другое поприще.

Главный инженер заветную планку так и не взял. Нептуновские парни были те ещё артисты. Как-то за разговорами в водолазке угостили разбавленным слегка спиртиком всегдашнего их заступника. Доза худенькому, востренькому явно не по комплекции оказалась. Подобно охвату подкильного конца, к нему пристроились по-дюжему и повели под руки домой. Большую часть пути петляли дворами. Нелишняя в секретной доставке осторожность подвела.

Нет, не по касательной пересеклись, а ткнулись срединным в начальника СМП Кузнецова. Свидетели – вся обомлевшая комиссия за спиной.

Тот вообще выезды любил, особенно на новостройки пароходских пятиэтажек.

На изумлённый его вопрос: «Часто ли вот так?» – сдали с честными лицами и характерной неопределённостью по мутности воды.

– Этим двором впервые.

Репутация оказалась помоечно сгублена дважды на взлёте. Хоть и брал он любое дело под козырёк, роста и особых благодарностей не удостаивался. Помрачнел. Уходя в отпуск, заколачивал в кабинете ящики стола, словно это были ящики Пандоры. Светлая его голова и партийный тупизм других сработали в минус.

Нас же земное наказание миновало. Уверен, «Святая Анна» отмолила.

По-русски задним числом жалею, что не расспросил тогда лайских стариков. Мол, когда примерно её притащили? Как название вызнали?

Что электро-Федю не подбил поднятые остатки ФЭДом щёлкнуть. Может быть, он сам об этом догадался. Да вечным анекдотом стеклянки с болтушками проявителей, закрепителей у него кокались.

Самому оправдаться нечем. Нестойкий к заманкам мужской козлиный возраст одолевал. Живём-то наспех…»

Тут можно услышать:

«Полноте. Вздор! Откуда корабль взялся, если в энциклопедии сказано, что судьба экспедиции неизвестна».

Попробуем рассыпать и вновь собрать кубики судеб, фактов, зацепок.

Итак, около 8 августа 1912 года на рейс Санкт-Петербург – Архангельск сдавались каюты (для привлечения средств). Одну из них заняла 21-летняя красавица Ерминия. Морское путешествие прописали доктора. Известно, воздух морей полезен.

Начались упоительные дни под парусами баркентины. Из письма капитана 15.08.1912: «Дорогая мамочка. Подходим к Копенгагену. Сегодня ночью будем там. Пассажиры мои всё время лежали, кроме Мимы, которая настоящий моряк. Стоит на руле превосходно и очень любит это занятие…»

Так случилось, что в то время гостила у своей датской родни вдовствующая императрица Мария Фёдоровна. Она посетила корабль, нашла добрые слова для каждого. Покидая «Святую Анну», провидчески благословила капитана и Ерминию. Будто знала, на какой подвиг духа соединит их судьба.

По нехватке времени судно дошло только до Александровска (Полярный). И вообще они находились в страшном цейтноте. Досадная задержка была связана с разрешением вопроса пошлинного обложения «Пандоры II», теперь же «Святой Анны». Такого начала путешествия хватило, чтобы сбежал судовой врач. Отчаянный вояж завис из-за какого-то коллеги Ионыча. Портовые власти «Святой Анне» на выход «добро» не давали.

Тогда благородная девушка представляется учившейся на курсах самаритянских сестёр милосердия и… тем спасает экспедицию. О, это было в её духе! Ребёнком, представьте, она сбегала защищать Порт-Артур. Слава Богу, не потерялась и была возвращена.

Все настоящие лейтенанты скучают без войны или, на худой конец, экстрима. Капитан шхуны лейтенант флота Его Величества Георгий Львович Брусилов, испросив одиннадцатимесячный отпуск, намеревался пройти Северным морским путём из Атлантики в Тихий океан. Строгие научные задачи не ставились. Но удайся и такое – уподобилось бы молнии средь мировых новостей.

Из последнего дошедшего письма Ерминии:

«Дорогие мои, милые папочка и мамочка! Вот мы уже приближаемся к Вайгачу. Пока всё идёт хорошо. Последний день в Александровске был очень скверным, масса всяких неприятностей. Я носилась по городу, покупая всякую всячину на дорогу. К вечеру, когда надо было сниматься, оказалось, что вся команда пьяна (как это знакомо! – В. К.). Первый день нас сильно качало, да ещё при противном ветре, зато теперь идём великолепно под всеми парусами и завтра должны пройти Югорский Шар. Там теперь находится телеграфная станция, которой и сдадим наши письма… Вообще, дело для меня находится, и я этому очень рада… Где именно будем зимовать, пока неизвестно – зависит от того, куда удастся проскочить… В моё ведение поступает фотографический аппарат… Так не хочется заканчивать письмо… Прощайте, мои дорогие, милые, как я буду счастлива, когда вернусь к вам. Ваша Мима».

В Карском море их догнал рок: судно обступили льды. Ветер и течение понесли его в северную часть, а оттуда в Полярный бассейн. Они видели чистую воду в двух кабельтовых, да как пробьёшься через пятиметровый лёд?!

Надвигалась вторая по счёту зимовка.

Для многих это было свыше сил. В экипаже больше не звучали шутки, ушли мир и взаимная приязнь. Сложился неизбежный треугольник, в котором Ерминия предпочла Георгия. Штурман Валерьян Альбанов жёстко повёл себя. Может, маскировал этим желание спастись любой ценой. Очень-очень похоже. Состоялось объяснение с Брусиловым. Смутьян потребовал отпустить, когда ему будет угодно. Провиант и снаряжение выберет-де сам.

Капитанскою волею Георгий решает с записью в судовом журнале: «22 сентября 1913 отстранён от своих обязанностей штурман». Теперь не пришитый ни к каким делам он намеренно тянет время. Входит в роль несправедливо обиженного, знающего путь к спасению. Такой образ – для «смоляных курток», мужичков. В кают-компании на кожаном диване у камина – совсем другой. Пока не кончился винный запасец, традиционно опрокидывал флотскую рюмку, заводясь на отвлечённые темы. Его щадили, как психа, зашедшего на борт по ошибке. Через семь месяцев волынки решился-таки на уход. Вот и станет 23 апреля 1914 года последним известным нам днём на «Святой Анне».

При сухом прощании корсару по поступкам, по сути же потаённому трусу, доверяют запаянную жестянку. В ней копия судового журнала, рапорт в Гидрографическое управление и самое бесценное – письма!!!

Он, как демон уводит с собой десять моряков (трое одумавшихся не в их числе). Дураки волокут всё, что нужно для его спасения, и гибнут один за другим. Джентльмену в собственных глазах – фантастически везёт. Даже когда матрос Конрад при начавшемся ропоте подбил товарища и, схитив продукты, оружие, бинокль и компас, растворился в полярной мгле, он найдёт рогатого^[3].

Настигнутый при всём стащенном, но уже без кореша, валялся в ногах у Альбанова и вопил о пощаде. Негодяй знал: законы этого края – как законы войны. Потом Конрад отработает подарок – свою жизнь. Увидим. Под конец пути их осталось двое: господин и всем обязанный ему беглый раб.

Штурман таил давно продуманный расчёт: добраться до мыса спасения Флора на острове Нордбрук. Непременно туда зайдёт «Святой великомученик Фока» на обратном пути. Там былое становище английской экспедиции Джексона. Как-никак домишко со складиком. Брёвнышки поценнее сторублёвых екатеринок. Иначе «Фоке» не дойти, не додымить.

И снова фишка легла как надо. Шхуна зашла! Увы, уже без Седова. Теперь старшим на борту был будущий успешный советский академик В.Ю. Визе. Ему-то и отдал Альбанов театрально снятый с груди пакет (не жестянку). В нём переписанный рукой Ерминии журнал на восемнадцати листах, подшитых, пронумерованных, скреплённых печатью, и рапорт Брусилова.

Писем, драгоценных писем не было! Так избавляются от чего нельзя отмыться. Никогда! А попасть в историю безупречным крайне хотелось. И матросский дневник Конрада, явленный потом, переписанный чернилами, содержал лишь быт: «Встали, поели…» Тут что-то тщательно скрытое невольно проступает. Тем более, заметили, человек он авантюрный. Только на одной странице подвели зависимого строчки: «Мы все любили и обожали нашего врача. Это была сильная женщина, кумир всего экипажа».

Выходит так, что конфликтный Валерьян приоткрыл и разом, как фокусник, задёрнул настоящую историю «Святой Анны». Попробуем продолжить.

Раздавить льдами такой корабль невозможно. Яйцеобразный корпус подымался от приложенной к бортам силы давления.

Медвежатины, которую научились проваривать, хватало в избытке. К лету 1915 года (по всем позднейшим институтским расчётам) шхуна освободилась и вышла около 70 градусов северной широты в Атлантику. Правда, один дотошный, независимый океанограф вывел её к Шпицбергену, который тогда именовался русским Грумантом. (Сказать по-мудрёному: де-факто принадлежал Российской империи. С того и по другим причинам отношения у нас с северной соседкой были очень натянуты. Одна «ромовая война» чего стоила!)

(По Парижскому договору 1920 года большевистское правительство в лице Литвинова (Валлаха Макса, а ещё точнее – Меер-Геноха Филькенштейна) охотно согласилось с отторжением целого архипелага в пользу Норвегии. Сдали и Прибалтику почём зря, но это так – к слову).

В Европе шла война… Кто бы мог из них подумать – мировая! Паруса давали шанс всем их надеждам. Может, они пересели на встреченное судно, где дружески к ним отнеслись.

«Святая Анна», подобно «Летучему голландцу», ушла на новый круг мытарств. Вероятней всего, ткнулась в один из тысячи островов Груманта, попав там в западню фьорда.

Переписать «паспорт» архипелага – ещё не значит контролировать его. Какое-то время бывшие хозяева ходили туда по привычке. И, как говорится в народе, сдуру наткнулись. Отбуксировать находку в Архангельск было делом коротким.

Они же где-то приходили в себя. Ещё дамы иногда бывают в интересном положении, как деликатно говаривали в старину. На родине вскоре началось невообразимое национальное безумие – Гражданская война. Спасшиеся на всё это смотрели глазами нормальных людей. Красный кровавый хаос, прикрытый безумными лозунгами, был им чужд.

В далёкой Москве прозябали донельзя уплотнённые родственники Брусилова и Ерминии Жданко. Их пощадили по причине перехода на сторону большевиков знаменитого своим прорывом генерала от инфатерии Алексея Брусилова. Некогда командующий Юго-Западным фронтом тем самым сделал свой последний лисий манёвр – сохранил жизнь себе и родным. Всем, кроме единственного сына Алёши. Пленённый в бою на стороне красных, бывший корнет ответил за себя и отца.

Скучно, бедно текла их жизнь. Дядя полярника давно ушёл на небесный смотр непонятно в каких регалиях. Остались лишь женщины. И вот приходит к ним как-то письмо из Ревеля (Таллина) от дальней по родству Нины Молчанюк. В строчках – шок. Незадолго до войны, в 1938–1939 годах, в буржуазной Риге гостила Ерминия Брусилова с ребёнком.

«На мой переспрос тёти, как Ермина Брусилова? Это та самая Эрмина?» – тётя Саша ответила: «Ну да, та самая».