Ковалев в ответ что-то невнятно проворчал, и парикмахер, будучи человеком деликатным, застыдился своего нетерпеливого желания, подняв для приличия меж– дународную тему, обсудить с газетчиком главное – судьбу прутских плавней (он уже сочинил витиеватую фразу, с которой собирался завязать об этом разговор: «Женя, – вертелось на языке Рубинштейна, – что нового говорят в высших сферах о нашей святыне?»).

…А Ковалеву было не до вопросов парикмахера. Он размышлял над разговором, случившимся два часа назад (этот разговор, а не очередная ссора с женой, как было предположил Рубинштейн, и был причиной его плохого настроения).

Ранним утром – свет нового дня едва обозначился на востоке – Евгений Васильевич бежал трусцой по пустым, еще погруженным в плотный мрак улицам. Был он по пояс гол, в длинных шортах и старых кедах, надетых на толстые шерстяные носки; лоб прикрывал длинный пластмассовый козырек, резинка козырька стягивала на голове мокрые от пота волосы. Неслышно касались тротуара старые резиновые подошвы; глубоко и жадно дышала остывшим за ночь воздухом грудь…

В последние годы Ковалев испытывал глубокую неудовлетворенность жизнью – душу терзали постоянные разлады с женой Екатериной Ивановной, женщиной на редкость ленивой и глупой. Когда-то учившаяся медицине, она теперь целыми днями сидела на скамейке во дворе дома, где жила с мужем в двухкомнатной квартире, и колупала палочкой землю. На вопросы соседей, почему она не устроится на работу, Екатерина Ивановна объясняла: «В высшем обществе жены не работают».

Весной Евгений Васильевич совсем было собрался уйти из дома. В маленький кожаный саквояж, в котором, по семейному преданию, еще дед Ковалева, генерал, врач царской армии, возил по манжурским сопкам свои медицинские инструменты, он сложил опасную бритву, смену белья, зубную щетку и рукописи неоконченных произведений. И ушел бы через минуту, если бы на пороге квартиры вдруг не появилась Екатерина Ивановна. Увидев мужа с саквояжем в руках, она сразу все поняла и поступила так, как в таких случаях обычно поступают женщины, в роду которых никогда не было генералов: тяжелыми шагами подошла к мужу и влепила ему звонкую и унизительную оплеуху. И намертво заперла двери.

Екатерина Ивановна очень гордилась своим поступком. «Я спасла семью», – говорила она соседкам, при случае вспоминая об инциденте.

А Ковалев, окончательно смирившись с существованием в его жизни Екатерины Ивановны (за десять лет так и не родившей ребенка), стал спасать собственную душу.

Бег трусцой был одним из элементов системы самоусовершенствования, придуманной Евгением Васильевичем (кое-что, не без этого, он позаимствовал у восточных народов), и сегодня утром наш герой отрабатывал на бегу одно из сложнейших упражнений этой системы – учился усилием воли «уходить в пуп». Кажется, он уже смог вызвать в себе необходимые для этого импульсы – как будто ощутил их в тот момент, когда пересек площадь у педучилища и, заложив крутой вираж возле магазина хозяйственных товаров, вышел на центральную улицу. Но тут… Когда по заасфальтированной прямой он уже набрал необходимую скорость, по его разгоряченному телу вдруг ударила мощная струя холодной воды. И хотя тело на этот душ отозвалось с благодарностью, купание было непрошенным, и Ковалев, остановившись на тротуаре, в сторону, откуда ударила струя, бросил взгляд, полный оскорбленного достоинства.

На противоположной стороне улицы, у райкома партии, под густой старой липой стояла трехтонная поливалка и шофер ее, уже знакомый читателю Валентин Унгурян, выглядывал из кабины и, не боясь разбудить город, весело хохотал.

– Привет защитнику униженных и оскорбленных!

Узнав приятеля, Ковалев майкой, которую держал в руке, вытер лицо и сердито огрызнулся:

– Французы говорят: если хочешь представить себе понятие бесконечности, подумай о человеческой глупости.

– Браво, Женя! И как ты узнаешь, что говорят французы? – Унгурян не скрывал удовольствия от встречи. – Не сердись, кроме этой водометной установки, – он похлопал ладонью по крыше кабины, – у меня не было ничего другого, способного остановить твой целеустремленный бег.

– А тебе обязательно надо было меня останавливать?

– Обязательно! Я придумал и спешу подарить тебе несколько замечательных фраз, литературных, можно сказать, шедевров!

Валентин втянул голову в кабину и вытащил из «бардачка» грязную тетрадь. Махнул рукой:

– Подходи.

Ковалев пересек улицу и сел на подножку поливалки.

– «Шире размах прыжков в воду!» – открыв тетрадь, торжественно, как на митинге, прочитал Унгурян. – Прекрасный заголовок для спортивных обозрений! А это – реалистическая по форме и социалистическая по содержанию реклама: «Не будь, товарищ, дураком, купи в рассрочку дырокол!» Каково сказано, Женя, а? Еще один шедевр, познакомь с ним своего редактора Рошку – он ему пригодится для сочинения очередного наболта: «Кадры решают все, даже кроссворды!»

Ковалев, подозревая, что «шедеврами» исписана не одна страница тетради Валентина и чтение всех их закончится не раньше восхода солнца, остановил все более воодушевлявшегося водителя поливалки:

– Как к тебе приходит вся эта чушь, Валя?

Валентин почесал за ухом:

– Фразы навеяны нашей светлой действительностью. Вчера идеологическая работа в городе – и до этого, как ты знаешь, пребывавшая на небывалой высоте, получила дальнейшее развитие: в Прутске обновилась наглядная агитация. На воротах рынка, до этого безыдейных, теперь объявлено: «СССР – наша Родина!»; у входа в парк на алом кумаче – от имени миллионов: «Все наши мысли – о тебе, партия!» Я решил попробовать в том же жанре, и если ты одобришь…

– Одобрю. А теперь скажи мне: среди идеологических шедевров, которые ты так старательно вызубрил, не попадался тебе плакат, призывающий в рекордные сроки осушить наши плавни?

Валентин втянул голову в кабину и уже без балагурства ответил:

– Такого плаката в городе пока нет, Женя. Пока.

– Думаешь, повесят?

Унгурян пожал плечами:

– Город гудит; говорят, техника на озерах появится уже осенью.

Помолчали.

– А я не верю, – Ковалев встал с подножки. – Преступления совершаются, когда они кому-то выгодны. А кому нужны осушенные плавни? Колхозам? Помидоры выращивать? Их уже сейчас в районе убирать некому.

– В действиях властей ты ищешь логику…

– Конечно, не в дурдоме же мы!

– В дурдоме было бы проще: там Наполеон думает исключительно об интересах общественных. А настоящий Наполеон, имею на этот счет глубокое убеждение, никогда не забывал и об интересах собственных, шкурных, тайных, и еще большой вопрос, о каких из этих двух интересов он вспоминал чаще и с большим удовольствием. Так и наши власти: думают они не только о колхозных помидорах, значит, и логику их действий надо искать не только на общественных нивах.

…Слух, к которому они еще вчера относились как к пустой болтовне, кажется, сегодня впервые стал пробуждать тревогу.

Пожимая протянутую руку Ковалева, Унгурян не преминул подлить масла в огонь:

– Плавни, Женя, будут осушены. И мы с тобой вместе со всем прутским народом одобрим это свершение, а твой Рошка напишет газетную передовицу «Конец комариного царства!»

Рубинштейн открыл тумбочку, где в одном из дальних углов стоял зеленый флакон с одеколоном «Шипр». Он сильно сожалел, что не расспросил у газетчика новости.

А Евгений Васильевич новостей, которые заботили парикмахера, не знал; официальные инстанции по поводу плавней молчали, и это усиливало худшие опасения Ковалева.

4

В жаркий полдень в сторону восточной окраины Прутска неторопливо шел Сеня Петухов, всем в городе известный дурачек. Был он в светлых чесучовых брюках и белой майке; клетчатая рубаха, зажатая в правом кулаке, небрежно болталась у его колен.

Вскоре открылся пустырь, на котором одиноко стоял старый, никем не заселенный дом. От ветхости дом разваливался. Выкрашивался коричневый кирпичный фундамент, зеленым мхом зарастала труба; полусгнившая, настежь распахнутая дверь давно вросла в землю, что и позволяло ей еще кое-как стоять, а не трухлявиться, лежа в траве. Летом прошлого года над Прутском прошел сильный ливень, лишивший дом последней штукатурки. После этого полностью обнажились старые саманные блоки, утыканные ржавыми гвоздями, сильнее скособочились гнилые рамы окон, в некоторых местах на потолок обвалилась камышовая крыша.

Возле дома Сеня остановился, сел на покосившееся крыльцо, куда еще попадала тень от старой, росшей неподалеку акации, и судя по нахмуренному лбу и сосредоточенному взгляду, устремленному в бесконечность, тотчас же погрузился в нелегкие думы. На этом же месте в той же позе и с тем же взглядом, устремленным в бесконечность, редкие прохожие видели Сеню и вчера, и позавчера, и полмесяца назад. Какую-то хитроумную задачу приносил сюда в больной голове бедный Петухов, несуетно искал он ее решение, и прохожие, увидев тощую фигурку, сиротливо сидевшую на уже наполовину сгнившем крыльце, жалели Сеню.

Несчастье случилось с ним пять лет назад. Сеня тогда работал слесарем на местном пивзаводе. Завод был старый, оборудование на нем, установленное еще до революции, вконец износилось, и директор предприятия Кондратенко, заручившись поддержкой министерства, решил реконструировать производство. В промышленном районе страны заказал для завода новую технику, а все старые механизмы приказал вывезти на базу вторсырья (в результате чего предприятие впервые выполнило план по металлолому и получило за это небольшую премию).

Через месяц привезли первую партию ящиков с новым оборудованием. Понимая, что до последних ящиков дело дойдет нескоро, директор решился на еще один отчаянный шаг – стал капитально ремонтировать и заводские здания. За два дня мощная техника на гусеницах, нанятая в стоявшей на окраине города воинской части, развалила гнилые стены, вывезла мусор и разравняла заводскую территорию. После этого экскаваторы стали рыть траншеи под новые фундаменты.

В тот день, когда мощный тягач на многоколесной платформе привез на завод главную деталь обновлявшегося пивопроизводства – огромный котел, Сеня стоял в общей толпе рабочих и, как все, радовался историческому для предприятия событию. И вдруг у него тревожно заколотилось сердце; слесарь, во время реконструкции и вынужденной остановки производства несколько месяцев проработавший каменщиком, хорошо помнил размеры приготовленной для котла дырки в стене капитально переделанного цеха и теперь, глядя на металлическую громадину, медленно поворачивавшуюся на автомобильной платформе, натренированным глазом специалиста точно определил: в ту дырку агрегат не пройдет.

Сеня посмотрел на стоявшего неподалеку от него Кондратенко и… тут с ним и случилось несчастье. Говорят, во всем виноватой была наследственность.

– Враги народа не все уничтожены, – произнес слесарь негромко, продолжая пристально смотреть на директора. И поскольку толпа в буквальном смысле замерла, наблюдая за последним разворотом тягача, Сеню услышали. Уборщица заводоуправления Тоня Ермакова первой повернула голову в сенину сторону и по лицу рабочего, как она потом всем охотно рассказывала, сразу поняла, что «Сеня не того».

Проломив стену, монтажники через день втащили котел в цех, а слесарь по настоянию прутских врачей к этому времени уже лечился в республиканской клинике. Вернулся он оттуда через полгода; как будто ни в чем не изменился, только теперь на улицах Прутска бывший слесарь стал произносить обличительные монологи, главная мысль которых была постоянной: где-то наверху работают влиятельные враги народа, и директор пивзавода Кондратенко – их южный резидент.

Может быть, и на этот раз Сеня думал на ту же тему…

Но вот возле дома, объезжая большую лужу, притормозила известная всему Прутску зеленая «волга» – первый секретарь райкома партии Сергей Иванович Варочка возвышался в ней на правом переднем сидении, крутил перед собой ручку приемника, чтобы поймать нужную волну и послушать последние известия. В эту же минуту, пыля и покачиваясь на колдобинах, с «волгой» случайно пересекалась другая известная всему Прутску машина – серая «волга» председателя райсовета Николая Егоровича Волкова. Поравнявшись, машины остановились, но, разумеется, вовсе не потому, что руководители района на крыльце полуразрушившегося дома увидели Сеню, – у них в эту минуту возникло желание коротко, но ответственно поговорить.

Блаженный человек, однако, поднялся с крыльца и подошел к уже вышедшим из машин начальникам. И обратился к ним с таким злободневным заявлением:

– Самый знаменитый в городе дом разваливается из-за происков враждебных сил!

И первый секретарь, и председатель знали, что Сеня – больной человек, и разговаривать с ним всерьез, конечно, не собирались. Но у них в ту минуту было по-особому светло на душе: после рапорта колхоза имени Ленина, переданного в райком час назад, стало ясно, что квартальный план по молоку район перевыполнит; обрадованные этим обстоятельством, руководители не только не рассердились на Сеню, а даже улыбнулись ему.

И в ту же минуту были вознаграждены такой исторической справкой:

– Дом в восемнадцатом веке построили солдаты Суворова; в нем был штаб полководца. А в этой комнате, – Сеня ткнул пальцем в черный провал одного из окон, – генералиссимус планировал фокшанскую битву. Здесь же ночевал Александр Сергеевич Пушкин, когда путешествовал с полковником…

Волков, человек любознательный, услышав неизвестные (и столь интересные) ему факты из истории Прутска, сел на крыльцо дома и уже потянул было руку к блокноту, который постоянно носил с собой во внутреннем кармане пиджака. Но, вспомнив о болезни Сени, молча упрекнул себя за наивную доверчивость и записывать услышанное не стал.

А Сеня продолжал рассказывать о самом знаменитом в городе доме. По его словам, «десятки исторических деятелей прошлого оставили свои замечательные автографы на этих стенах», последним «в одна тысяча девятьсот сорок четвертом году» был генерал-полковник Ватутин…