Глава 1. Инструмент

Ушлые, сволочные гады. Всю жизнь не давали ему покоя – и вот на тебе: даже тут умудрились подпортить жизнь. И это после всего, что ему пришлось пережить! От несправедливости хотелось выть. Но нет, он не такой. Удача благоволит тем, кто способен подстроиться под обстоятельства, а не бросается с кухонным ножом против топора.

По жизни всегда так было: он, Гилберт, полз вперед по дорожке длиною в жизнь, а навстречу ему неслись припасенные божественными силами препятствия. Какой дурак пойдет в лоб? Извернуться тут, согласиться там, и вот уже в карман сыпятся монетки, такие тяжелые и приятные. А потом можно купить на них много всего, не так ли? Поэтому, когда тяжко становится, надо лишь найти куда свернуть. А там все само устаканится.

Сжав зубы, Гилберт в очередной раз стоически принял все невзгоды, подкинутые ему судьбой. Не в первый раз. И не в последний – что поделать?

Но как-то слишком уж много ухабов и ям под ногами образовалось за последнее время. Из насиженного гнездышка его выдернули безжалостно, нещадно. Он и прикинуть-то не успел, что и как. Бывают такие моменты, когда надо поменьше думать и побыстрее двигать ногами, спасая свою жизнь. Что он и сделал. И продолжал делать до сих пор. Шею еще долго жгло пламенем, которое погнало Гилберта прочь от родной земельки. На всю жизнь ему запомнится ощущение ужаса, преследовавшее его в тот день. Бесконечные потеки слез высыхали на загрубевших щеках, не успев даже добраться до клочковатой щетины. Что тут скажешь? Он выбрался из кошмара.

Но одно дело – из кошмара выбраться, а другое – пережить. Когда затылок стало хлестать не пламенем, а ночным ветром – пусть и по-летнему теплым, но все равно, когда встречаешься с ним ночью посреди поля, неприятно прохладным, – Гилберт крепко призадумался: что делать-то дальше? Можно было бы сказать, что начинать заново ему не впервой, однако чтобы что-то начать, нужно и что-то закончить. А особых достижений он за тридцать шесть лет своей жизни не накопил. Кошмар поглотил, прямо скажем, пусть и последнее, но немногое.

Осознав эту неприятную, но все же истину, идти вперед стало чуть легче. Первые часы. Затем ботинки оказались окончательно сбиты, ноги покрылись мозолями, да пара колючек впилась в ладонь. Приятного мало, к тому моменту он давненько не совершал длинных прогулок. Про образовавшиеся в результате невзгод новые дыры в одежде можно и вовсе промолчать. Их залатать – дело десятое.

До ближайшей деревеньки он дошагал в статусе бродяги. Люди, как сонные мухи, скитались по высушенным жарой улицам, но настоящего пекла они не ведали, куда им. Главное, что с побитого жизнью, потрепанного человечишки, заявившегося в гости, – какой спрос? Так он и растворился в шуме улиц. Жался к заборам, крался огородами, пока стенки желудка терлись друг о друга. Выжидал, понимая, что день – не его время. А ночь принесла с собой новую одежку, пусть и среднего пошиба, да пару монет.

Бывший владелец остался лежать на пыльной земле. Гилберт так и не узнал, поднялся тот бедолага на ноги или нет. Если и повезло, то к тому моменту он сам был уже далеко. Утек из столь удобно подвернувшегося селения, словно вода сквозь дырявую кружку, подальше от собственного греха. Добытой малости хватило, чтобы пережить еще один рывок прочь. А после, уже на границе Срединных земель, пришлось крепко призадуматься: а что дальше?

Монетки все были потрачены с пользой, не в пример лучше чем то, как ими могли распорядиться бывшие владельцы. Потому особых угрызений совести Гилберт не испытывал. Не только тогда, но и в целом на жизненном пути. Вот только настал неизбежный момент, когда кисло-сладкая жидкость в стакане обнажила дно, а грязные пальцы катали по столешнице последнюю сиротливую медную монетку.

В тот момент не иначе как судьба послала ему детину, решившего обрушить кулак на нос своего собутыльника. Ну, так тогда казалось. Мир вокруг взревел, прочие посетители повскакивали с мест, ныряя в потасовку с усердием любвеобильного мальчишки на сеновале. Гилберт же, по своему обыкновению, пошел обходным путем. А именно: проворно шмыгнул под стол. Свою физиономию подставлять под чужие кулаки он точно не собирался. И всегда есть шанс, что кто-то повалится на деревянные доски достаточно близко, чтобы предоставить доступ к своим карманам.

Под крики, всхлипы, рев и треск дерева он уныло ковырял ногтями щербатые доски, пару раз приложившись к ним щекой. Царящий вокруг хаос приятно убаюкивал и ни капли не пугал, самое страшное он уже пережил. Но потом все внезапно закончилось – и вмешался его величество случай. Шум прекратился, стоны стихли, а комнату наполнили не крики дерущихся, а гневные причитания. С трудом оторвав голову от пола, он все не мог понять, мерещится или нет? А затем аккуратно вылез обратно на свет.

Первым на поле битвы заявился, как ни странно, не какой-то стражник, а довольно уныло выглядящий пузатый господин. До высокородного ему было ой как далеко, но Гилберт честно признал: если делить людей на крестьян и господ, в выигрыше будет тот, у кого меньше заплат на одежде.

– Клятый идиот! Дубина!

Не в силах совладать с чувствами, толстяк рванулся вперед и отвесил довольно внушительный пинок по одному из бездыханных тел. Возможно, одному из тех, что и начали драку, а может, и нет. Несчастный отозвался стоном. Под отзвук этого протяжного всхлипа Гилберт скользнул вперед, руководствуясь скорее чувствами, нежели здравым смыслом. Люди в отчаянии или в гневе – словно податливое тесто, главное знать, куда надавать.

– Господин, успокойся, расскажи, почему злишься? Я тут с самого начала трясусь, может, подсоблю чем?

Толстяк бросил на него злобный и одновременно жалобный взгляд, сплюнул на пол.

– Подсобишь, как же.

Гилберт не обиделся. А толку? А то ведь так и уйдешь обиженным. Вместо этого он подхватил с чужого стола чудом уцелевшую бутылку, отработанным движением слил жидкость в чашку, протянул грубияну.

– А вдруг?

Темные глазки светились недоверием, но емкость толстяк принял и стремительно опорожнил. Гилберт и сам быстро приложился прямо к горлышку, украдкой разглядывая этого человека. Лицо мужчины раскраснелось, и он с придыханием выпалил:

– А что тут рассказывать, караванщик я. А этот придурок, – тут он вновь от души пнул распростертое тело, – носильщик мой. Который, уж будь уверен, прекрасно знал, что этим вечером мы отчаливаем. Мразь! Знал ведь, что сегодня его хоть запри, хоть опои, главное – в кабак не отпускать. И вот результат. Сволочь!

Поток брани лился и лился изо рта мужчины, пока Гилберт, облизывая последние капли пойла с губ, осматривал его.

– Кто будет тюки да сумки таскать – я, что ли? И так-то едва людей набрали на полный караван. Скотина…

Караванщик? Вроде да, а вроде и нет. Если да, то не шибко успешный. Видал он караванщиков порой, так там по золотой цепочке на пузе все понятно. А тут… Сапоги вроде и добротные, да только уже столько дорог повидавшие, что грустно смотреть. С одежкой то же самое: вроде когда-то и хороша была, но давно. Вот в чем бранящийся себе точно не мог отказать, так это в еде, пуговицы на пузе держались на честном слове. От одного этого факта в животе Гилберта заурчало от голода. Пытаясь побороть это чувство, он злорадно подметил, что ножки и ручки у караванщика все равно остались хилыми, все ушло под куртку. И выглядел толстяк в своем гневе донельзя нелепо. Правда, вслух Гилберт этого не сказал.

Вместо этого, вложив в кивок столько участия, сколько мог, он уточнил:

– А куда путь собираетесь держать?

– В Фарот.

Последнее слово толстяк выплюнул уже без былого жара и тяжело задышал, опустив руки вдоль тела. Весь он сразу как будто сдулся, словно гнев был тем, что наполняло его жизнью. Любой другой мог бы ему посочувствовать в этот момент – выглядел караванщик донельзя жалко. Но Гилберт вместо этого сложил в голове услышанное, оценил свои ближайшие перспективы и растянул губы в заискивающей улыбке.

– А ты сомневался, что смогу помочь тебе, добрый человек. – Тут он сам едва не поперхнулся от собственной лести, но сдержался. – Вещички таскать – оно много ума не надо, а я как раз раздумывал, как бы мне в Столичные земельки податься, матушка там ждет. Возьми меня на должность, а?

Караванщик взъерошил редкие рыжеватые волосы и, тряхнув подбородком, уставился на нынешнего носильщика. Осознав, что в ближайшие часы, а может, и дни тот с места не сдвинется, цепким взглядом обшарил Гилберта. Тот против воли приосанился.

– Больно ты хилый для носильщика.

– Не хилый, а жилистый, господин. То что надо, уж поверьте, я к работе привыкший.

Слукавив дважды – упомянув работу и назвав этого толстяка господином, Гилберт замер в ожидании.

– Звать как?

– Гилберт.

На самом деле Гилбертом он стал в тот самый момент, имя само родилось на языке и создало новую личину, не хуже прочих. Настоящее имя у него тоже имелось, но за долгие годы уже забылось, чаще его величали обидными прозвищами или «эй ты». И то, если кому-то приходило в голову к нему обратиться, что случалось не так часто. Рассудив, что имя – всего лишь имя, с тех пор он величал себя Гилбертом даже в собственной голове, сначала чтобы попривыкнуть, а вскоре уже как будто так само по себе разумелось.

– Собираться надо? Если надо, ждать не буду, отчаливаем вот-вот, дармоеды эти уже вой подняли – мол, почему задержка. Видели бы они эту задержку…

Караванщик явно раздумывал, не пнуть ли бывшего носильщика еще раз, но явно пожалел свои многострадальные сапоги.

– Собираться не надо, господин, все при мне.

– Оплата в конце дороги, медью – пять десятков. В пути таскаешь пожитки: мои, пассажиров, погонщиков, да вообще всех, кроме собственных, раз уж их у тебя нет. Не споришь, не отлыниваешь, с людьми общаешься учтиво. Иначе – накажу. Кормежка включена, отдельно, вместе с моими ребятами. И на первой стоянке, – тут он сморщил нос, – помоешься как следует. Другой одежки нет?

– Нет.

Караванщик устало вздохнул. Гилберт повторил за ним, хоть и по иной причине: то был настоящий грабеж и рабский труд. В рудниках, поди, условия получше. Пятьдесят медяков могло по приезде хватить на пару дней, да и то если тратить их лишь на репу с водой. Но заржавевшие уж было шестеренки в его голове теперь задвигались, воображая, как бы получить от этого дельца побольше выгоды. Ну и транспортировка его бренного тела в Фарот, подальше от творящихся в местных землях кошмаров, выглядела довольно привлекательно. Как минимум, в караване будет охранник.

– Что застыл? Согласен или нет? Если да, двигайся, пока стража не заявилась.

Не дожидаясь ответа, толстяк развернулся и шагнул к выходу, попутно вроде как наступив на пальцы бывшего труженика. Гилберт, разрываясь между работенкой и незащищенными карманами распростертых вокруг тел, поспешил следом.

– Как звать-то вас, господин?

– Руд. – Словно почувствовав потребность объясниться, а быть может, похвастаться, он добавил: – Раньше руду возил между городами, в молодости. Так и кличут.

Прозвучало как воспоминания умудренного опытом старца, но Гилберт усомнился, что толстяк преодолел рубеж даже шестого десятка – на вид ему было лет сорок с небольшим. Они были почти одного роста; вышагивая вперед и глядя на блестящий от пота мясистый затылок, он размышлял о том, что вот и встретились два человека с выдуманными именами.

Выйдя из трактира в липкий летний вечер, они миновали притихшие с наступлением темноты улочки. Последующие минуты, а быть может часы, запомнились Гилберту адской болью в пояснице и саднящими от мозолей ладонями. Набранный в путешествие народ особым изыском не отличался, но людишки тащили за собой как будто все свои пожитки, словно пытались перевезти в Фарот даже истертое исподнее, унаследованное от деда. Под нетерпеливые крики Руда он перетаскал все имущество в телеги, стиснув зубы и стараясь не стенать вслух. Следом были лишь туман усталости в голове и круговорот звезд над головой. Караван ушел в ночь, оберегая людей от удушливой дневной жары. Неизвестно, спал ли предыдущий носильщик в открытой телеге, но Гилберта уложили именно так, не обеспечив даже намеком на перину. Пересчитав и без того больной спиной каждую кочку в начале пути, он забылся тягучим, беспокойным сном.

Наутро, а точнее ближе к полудню, стоило только продрать глаза и почувствовать ломоту в каждой косточке, его погнали по утренним делам: воду набери, щепок притащи, вещи из главной телеги выгрузи. Руд не обманул, первая же стоянка пришлась на поляну возле небольшой речушки, но загнанный поручениям Гилберт обещание помыться не выполнил. Так, поплескал на лицо водичкой, на большее в перерывах между криками караванщика времени не хватило.

Продолжая тихонько ныть про себя, он краем глаза присмотрелся к прочим участникам их похода. Охранник у каравана и правда имелся – и не один, а даже парочка, совсем уж нелепая. Не уступающий хозяину каравана в пухлости Бо и тощий, словно тростинка, Лоик. Один лысый как коленка, его друг вихрастый. Первый – спокойный, даже слегка блаженный, второй – дерганый донельзя. Парочка явно не тянула на грозное войско, способное защитить караван хоть от каких-либо опасностей и невзгод. И это, с одной стороны, пугало. С другой – открывало путь к некоторым возможностям.

Имелась еще и рябая баба сомнительной наружности по кличке Лычка, настоящее ее имя Гилберт так и не вызнал. Выполняя роль кухарки (с довольно-таки паршивой стряпней) и прачки (по большей части для Руда), по совместительству она была той, с кем караванщик коротал ночи в пути, в одну из первых же стоянок ветерок донес до ушей носильщика это знание.