В этот момент дверца «кормушки» откинулась, и баландёр, сунув первую шлёмку с кашей, негромко, но вполне отчетливо выкрикнул в камеру:

– Доценко есть?

– Ну, я Доценко! Кто спрашивает? – подойдя к кормушке, удивлённо спросил я.

– Привет тебе от Лёвы-Жида, а вот ксива от него! – Баландёр быстро протянул записку. – Если ответ хочешь передать ему, то приготовь: отдашь, когда посуду забирать буду!..

– Спасибо, земляк! – взяв весло и шлёмку с кашей, наполненную едва ли не с верхом, я вернулся на свое место и первым делом развернул записку от Лёвы-Жида:

«Привет, браток! Обещал тебя разыскать, вот и выполнил обещание! Как живёшь-можешь? Не мешает ли кто дышать? Если да, скажи – попрошу кого-нибудь: сделают ему лишнюю дырочку для проветривания мозгов!

У меня всё по-прежнему: ещё не „окрестили". Правда, ларька, суки, лишили, да в карцере отсидел несколько суток за одного говнюка: старших не уважал, падлюка!.. Ну да бог с ним! Будет возможность, снова дам о себе знать! Если захочешь, черкани маляву: тропинка надёжная…

Будь здоров и не кашляй!

Лёва-Жид…»

К тому дню мои сто пятьдесят «рваных» уже поступили на личняк, то есть мой лицевой счёт, я уже успел отовариться в бутырском «магазине» и имел не только некоторые деликатесы в виде полукопчёной колбасы и печенья, но и несколько пачек сигарет «Ява».

Отоваривание в магазине Бутырки происходит следующим макаром: за пару дней до появления буфетчицы по камерам разносят бланки-заказы, в которых перечислены наименования товаров, имеющихся в наличии, и их цены.

Во время описываемых событий каждый имел право, насколько мне не изменяет память, отовариваться только на десять рублей в месяц. Отмечаешь всё, что хочешь приобрести, в пределах десяти рублей, подписываешь и отдаёшь бланк заказа вертухаю. Когда приходит магазин, тебе вручают твой заказ, а червонец списывают с твоего личняка.

Я быстро покончил с кашей, набросал несколько строк на куске бумаги, достал из своего узелка пачку сигарет, пачку печенья, кусок колбасы и луковицу, завернул всё это в газету, из другой пачки вытащил пару сигарет, дождался, когда начнут собирать посуду, и подошёл к кормушке. Но баландёр подал знак подождать: видно, рядом стоял вертухай. Я посторонился, давая возможность Крылатому сдать все шлёмки и вёсла.

Наконец баландёр тихо произнёс:

– Доценко, давай быстрее!..

– Это тебе, – протянул ему пару сигарет, – а это Лёве-Жиду… – сунул ему пакет с гостинцами.

Потом я хотел отойти в сторону, но баландёр остановил.

– Подожди! – сказал он, протянул мне небольшой кусок вареного мяса и захлопнул кормушку.

Улыбнувшись «греву», я повернулся и едва не наткнулся на Кешку-Рыся.

– Что же ты не сказал, что кентуешься с Лёвой-Жидом? – с некоторой обидой проговорил он. – Теперь можешь и на меня положиться! – Он протянул руку.

Немного подумав, я сообразил, что не стоит обострять с ним отношения, и ответил на рукопожатие, тем не менее решив, что «зубки» показать стоит.

– С этого дня мы с Юркой переходим на нижнюю шконку к окну, а мне сделай место за столом!

– Базара нет! – не без некоторого облегчения произнёс Кешка-Рысь.

Он подал знак одному из своих «шестёрок», который моментально скинул с нижней шконки у окна постели двух своих приятелей, а на их место перенёс наши с Юрием матрацы…

Здесь я обязан заметить, что по сравнению с тем, что сейчас творится в российских тюрьмах, особенно в московских тюрьмах, которые перенаселены до настоящего безобразия, тогдашнее содержание и обращение с сидельцами можно считать даже удовлетворительным. Мне иногда даже хотелось шутить, причём в стихотворной форме.

Как? А вот читайте – сначала о тюрьме…

 
Ода тюрьме
 
 
Тюрьма для меня – что изгнанье из ада,
Ну, правда, конечно ж не в рай!
Зато я не буду на улице падать,
Не попаду под звонкий трамвай!
 
 
Не надо думать о хлебе,
Билеты в кино доставать,
Никто лотерею не всучит,
И на ночь готова «кровать».
 
 
Обедом накормят и в бане помоют:
Такая здесь жизнь – без забот.
Тюремный порядок не плох сам собою,
На пользу здоровью идёт.
 
 
Как-то во сне я дом отдыха видел,
Всем он был красив и хорош.
Теперь понимаю, что, в камере сидя,
Прекрасней в сто раз отдохнёшь!..
 

А теперь…

 
Ода махорке
 
 
Оторви клочок газеты,
Пополам её сложи,
Чуть махорки из кисета
На серёдку положи.
 
 
А потом движеньем ловким
Закрути и склей слюной:
Лучше запаха махорки
За тюремной нет стеной!
 
 
Вспоминаются деревня
И прогулки по грибы,
За рекой поля, деревья
И завалинка избы…
 
 
Опротивел древний город
И Кремлёвская стена.
Лучше северные горы,
Ветра вой и злой буран!
 
 
Закурю-ка я махорку,
Посмакую едкий дым.
Без махорки нету толку,
Дым – лекарство от беды!
 
 
С ним и горе улетело,
И тюрьма не так страшна.
Обкурившись до предела,
Хорошо лежать без сна.
 
 
От куренья разговоры
Откровенны и чисты:
За цигаркой даже «Воры»
Раскрывают все мечты.
 
 
Как их много здесь мечтало,
За решётками тюрьмы.
И о разном здесь немало
Лишнего слыхали мы.
 
 
Тут на лучшее надежда
И поддержка в трудный час…
Почему-то люди прежде
Плохо понимали нас.
 
 
Запах вольной сигареты
Я давно уже забыл,
А дымок махорки этой
Придаёт немало сил!..
 

Тем не менее, как ни сносно было находиться в тюрьме, я с первых же дней начал строчить жалобы в Прокуратуру, однако ответов не получал. Время от времени меня навещал дознаватель, и меня выдёргивали из камеры «слегка». С каждым моим новым посланием жалобы в Прокуратуру тон дознавателя менялся и становился всё грубее и грубее. И вскоре он открыто заявил мне, что уверен, что именно я являюсь зачинщиком драки, то есть именно я ударил «бедного парня», сбил его с ног и этим нанёс ощутимый материальный ущерб кафе: разбил посуду, поломал несколько предметов мебели.

Я всячески возражал против такого произвола дознавателя, переворачивавшего происшедшую драку с ног на голову, и продолжал строчить свои жалобы на этот произвол, а также на то, что до сих пор мне не предоставлен адвокат. И вот на одну из самых ядовитых моих жалоб дознаватель появился передо мною, ехидно улыбаясь во весь свой и без того кривой рот.

– Пришёл наконец ответ на ваши жалобы! – Было заметно, с каким трудом он сдерживается, чтобы не рассмеяться. – Вот, распишитесь! – Дознаватель пододвинул ко мне листок.

– Что это? – Я почувствовал, что прокурорский ответ мне вряд ли понравится.

– Прокурор изменил предыдущее обвинение. Если ранее вы обвинялись по двести шестой, части первой, и вам грозил срок до года или штраф, то сейчас вы обвиняетесь по части второй той же статьи, то есть «за злостное хулиганство в общественном месте», а это уже совсем другое наказание – от двух до пяти лет лишения свободы…

– А почему тут ничего не сказано об адвокате?

– Есть два пути заполучить адвоката: это может быть либо общественный защитник, если у вас нет возможности оплачивать адвоката со стороны, либо нанимайте адвоката-частника! Что, вполне естественно, требует немалых денег! – Он снова ехидно уставился на меня. – Не стоило вам, гражданин Доценко, заваливать жалобами Прокурора: кому понравится, когда жалуются на его же сотрудников?

– Вы можете передать одной моей знакомой, чтобы она наняла платного адвоката? – не вслушиваясь в его слова, спросил я.

– Жалко мне тебя, парень, а потому помогу последний раз: с завтрашнего дня у тебя будет новый дознаватель. Вот, запиши здесь, как я могу связаться с твоей знакомой, лучше, если у неё есть телефон…

Я был уверен, что одна моя знакомая, очень добропорядочная девушка, которая к тому же была кое-чем мне обязана, не оставит меня в беде.

К счастью, дознаватель выполнил своё обещание и созвонился с ней. Она наняла для меня адвоката – очень милую женщину лет пятидесяти. В память навсегда врезалась ее фамилия: Лидия Васильевна Седова-Шмелёва, вероятнее всего, из-за оригинальности. Тем не менее допустили её ко мне только в день окончания следствия.

Ознакомившись с моим делом и внимательно выслушав рассказ от «первого лица», Лидия Васильевна заверила, что на Суде я наверняка поменяюсь местами со своими якобы от меня «пострадавшими». Она с большим состраданием отнеслась ко мне и очень сожалела, что не встретилась со мною до ареста, заверяя, что меня ни в коем случае не арестовали бы, несмотря на то что мои обидчики, воспользовавшись тем, что я несколько дней провёл в больнице, обвинили во всём именно меня.

Лидия Васильевна просветила меня и в отношении Олега Чулкова, который отвечал дознавателю, что «ничего не видел и ничего не слышал». Оказалось, что свидетелей специально не вызывали во время следствия, но Лидии Васильевне удалось разыскать одну из девушек, которая сидела за нашим столиком и телефон которой я случайно запомнил.

Именно от Лидии Васильевны я узнал поразительные подробности следствия по моему делу. Заметив на каком-то этапе, что дело разваливается и за мой арест придётся кому-то отвечать, дознаватель попросту разогнал всех свидетелей и заткнул Олегу рот тем, что может привлечь его как моего соучастника, а кроме того, без приглашения понятых произвёл обыск в моей комнате. Кстати, во время обыска у меня исчезло много ценных вещей, но более всего мне было жалко прижизненное издание пятитомника Пушкина и небольшую коллекцию старинных икон, среди которых был и единственный сохранившийся памятный предмет – портрет моего прадеда протоиерея Зосимы Сергеева, выполненный на позолоченном металлическом окладе…

Во время этого, весьма тщательного шмона были найдены и шестьдесят пять американских долларов! Дознаватель очень обрадовался этой находке и довольно потирал руки: есть возможность обвинить меня ещё и в валютных операциях, то есть крутануть по восемьдесят восьмой статье. К его огорчению, это не удалось: я два года проработал за границей и вполне мог иметь законную валюту.

Чего только не пытался пришить мне «товарищ» дознаватель, цепляясь за всё, что могло «потянуть» на какую-нибудь статью. Наткнувшись на шесть комплектов новенькой хоккейной детской формы, попытался доказать, что я их украл!!! Но и здесь он потерпел фиаско: я легко доказал, что форму для детской команды спортклуба «Факел», где я был педагогом-воспитателем, купили наши шефы. Были и другие, такие же смехотворные попытки обвинить меня в чём-либо, но не вышло, и поэтому дознаватель «отыскал» свидетеля, который якобы видел, как именно я ударил парня бутылкой, а не он меня…

Не буду более утомлять вас, уважаемые Читатели, всеми глупостями, которые пытался «состряпать» дознаватель, двинусь далее по «реке своих воспоминаний»…

Одиннадцать месяцев, проведённых в камере Бутырского изолятора, мало чем отличались друг от друга, тем более, после того как Лёва-Жид предусмотрительно и весьма своевременно переслал мне свой «привет».

Однако об одном событии мне хотелось бы вам поведать.

Произошло оно через полгода после моего появления в камере. К этому времени в ней поменялось более трёх четвертей контингента, ушёл на этап и мой приятель Юрий: он был осуждён к шести годам лишения свободы в колонии усиленного режима. Незадолго до него выдернули на этап и Сашу Муромца. Судя по тому, что сообщили по «тюремным проводам», его повезли для опознания: вроде бы нашёлся новый свидетель происшествия.

Почему-то мне казалось, что он говорил правду, уверяя, что ему приходится отдуваться за кого-то другого…

Забегая вперед, замечу, что мои предположения оказались верными и Александр был освобождён вчистую, правда, отсидев свои три «условных» года. Статью за убийство с него сняли: один приятель, попавшись на более тяжком преступлении, решил очистить свою совесть и чистосердечно признался, что именно он и сбросил под колеса того несчастного, отомстив за то, что тот увёл его подругу. Доводы, приведённые им, были столь убедительны, что Александра освободили «в связи со вновь открывшимися обстоятельствами». К сожалению, освобождение несколько запоздало: Александр заразился туберкулезом и прожил на свободе лишь несколько месяцев…

Мир его праху! Пусть земля ему будет пухом! Честный был человек…

Где-то в январе – феврале, когда я «отпарился» в Бутырской тюрьме около девяти месяцев, наконец-то был назначен мой Суд, который длился целых два дня. Перед началом второго дня судебного заседания Лидия Васильевна Седова-Шмелёва сообщила мне, что только что переговорила с Председательствующей Судьей, которая заверила, что сегодня готова принять решение освободить меня из-под стражи прямо в зале Суда и предъявить обвинение моим «потерпевшим». После этого Лидия Васильевна вернулась в зал заседаний, заметив, что минут через десять туда приведут и меня.

Окрылённый радостной вестью, я с огромным нетерпением ожидал, когда меня поведут в зал заседаний. Однако время шло, а распоряжений никаких не поступало. Даже мои конвоиры с удивлением перешёптывались: почему меня не вызывают?

Прошло ещё более часа, когда меня, вконец измученного ожиданием, привели в зал заседаний.

Встаёт судья:

– Именем Российской Федерации…

О боже! Что я слышу? Казалось, на меня обрушился потолок…

– Доценко Виктора Николаевича, – продолжила судья, – обвиняемого по статье двести шестой, части второй, признать ВИНОВНЫМ. Учитывая характеристики, а также ходатайства… назначить ДВА ГОДА ЛИШЕНИЯ СВОБОДЫ с отбыванием наказания в колонии общего режима!..

Казалось, я ослышался! Казалось, что это мне просто снится и этого не может быть потому, что не может быть никогда! До чего же может дойти «правосудие», если выносит приговор пострадавшему?..

 
Мысли перед судом
 
 
Представляю тот зал заседаний,
Где вершится народный наш Суд.
Там не будузакован цепями,
Но и так никуда не сбегу…
 
 
Все присутствуют: стало быть, кворум.
Растопырю пошире глаза.
Начинается Суд: Прокурору
Слово веское надо сказать.
 
 
Но о чём? Вот загадка Фемиде!
Дело сляпано – будет «вина»!
Та – слепая, конечно, не видит:
Лоб хорош, да Закон как стена!
 
 
Доказать, что вины моей нету,
Адвокату совсем нелегко,
А судейское слово, что вето,
Заседателям будет дано.
 
 
Я не верю в слепую старуху,
У которой весы торгаша,
Да к томуже тугую наухо!
Меня воли, конечно, лишат…
 

Вполне естественно, тогда я не мог понять, что произошло. Почему столь круто – на сто восемьдесят градусов за какие-то час-полтора – поменялось мнение Председательствующего Судьи, заверившей до вынесения приговора моего адвоката, что она меня выпустит из зала суда? Наверняка что-то произошло, но что?

К большому огорчению, после оглашения приговора мне не удалось повидаться с адвокатом, и кассационную жалобу пришлось писать без её участия. И только когда я возвратился в Москву, отбыв наказание, всё и прояснилось.

Во-первых, оказывается, Лидии Васильевне было сказано, что я отказался от дальнейшего участия адвоката в моём деле. Учитывая вынесенный приговор, это нисколько её не удивило. Во-вторых, столь внезапная перемена отношения ко мне Председательствующей Судьи объяснялась тем, что за полчаса до вынесения приговора в совещательную комнату вошли двое в штатском (а это категорически запрещено Законом) и долго оттуда не выходили – именно поэтому более чем на час задержалось продолжение судебного заседания.

Лидия Васильевна, как порядочный человек, позднее добилась признания у Судьи, и та поведала, что её навестили сотрудники Комитета Госбезопасности, которые нашли соответствующие «аргументы» и «убедили» её признать меня виновным, а ослушаться их она конечно же никак не могла.

Тем не менее мне, оказывается, нужно было ещё и благодарить её: сотрудники КГБ заставляли вынести мне приговор по максимуму, то есть осудить меня на пять лет, но на сей раз Судья проявила твёрдость и осудила меня на минимальный срок лишения свободы по данной статье…

Почему-то с горечью вспомнилось, что во время гадания «на срок» на костяшках домино мне выпал дупель один-один, то есть два года лишения свободы. Вот и не верь после этого в мистические совпадения…

Написав эти строки, заглянул в пожелтевшие листки тетради, в которую в то время я записывал свои мысли и которую всеми правдами и неправдами мне удалось протащить через все «прогоны» и сохранить, несмотря ни на что! А это, можете мне поверить на слово, было дьявольски или, как говорил наш лысый Вождь, «Архислож-но, батенька!». И вот перед вами мои мысли из 1974 года…

Мне кажется, что и сейчас, по прошествии сорока пяти лет, они не утратили своей актуальности.

А как думаете вы?..

Мои мысли

…В истории всё бывало: бунты, восстания, революции… А что, в сущности, изменилось в нашей стране – в нашей великой Стране Советов? Господа остались господами, богатые – богатыми, а рабы – рабами… Разве что называться стали по-иному…

Да, так есть и так будет! Это связано с тем, что среди людей всегда существует (и будет существовать) неравенство: материальное, интеллектуальное, нравственное, социальное, физическое и так далее и тому подобное. И пока это неравенство сохраняется, слабые будут подминаться сильными! Глупые – управляться умными! Богатые – диктовать свою волю бедным. Небольшое количество таких людей всегда будет управлять толпами, людскими массами, точно также, как баран ведёт за собой всё стадо послушных овец, даже на бойне, когда все погибнут под ножом, сам же баран останется в живых…

Именно тогда и родилось у меня стихотворение, которое наиболее точно раскрывает моё состояние в то время:

 
Мысли о себе
 
 
С эшафота видно всё на свете,
Через годы, дали и туман…
У меня сегодня на примете
Бед моих глупейший караван.
 
 
Их причины прячутся куда-то,
А куда – я вижу только сам…
Вереницею мелькают годы, даты,
Сказочных воспоминаний хлам.
 
 
Жил, работал – тунеядцем не был,
Жопу сильным не привык лизать,
Коль за это покарало небо —
Нецензурно хочется сказать!
 
 
Видно, жил совсем не так, как надо,
Не успел от жизни много взять,
Поздно понял – жизнь не столь нарядна
И придётся посмотреть назад.
 
 
Ну а если оступился где-то
И ломают шпагу надо мной —
Значит, не бродить по белу свету
В лютый холод или летний зной!..
 

Как бы там ни было, но я отправил кассационную жалобу и принялся терпеливо ожидать ответа, уверенный, что успею получить его в Бутырской тюрьме. Но… человек предполагает, а Бог располагает! Через несколько дней рано утром раздался зубодробильный скрежет дверных петель камеры и мерзопакостный голос громко проблеял:

– Доценко! С вещами!..

– Как с вещами? Куда с вещами? – спросонья переспросил я, но тем не менее вскочил со шконки и принялся собирать свои нехитрые пожитки.

– Скорее всего, на пересылку, на Красную Пресню! – задумчиво проговорил мой сосед Сиплый, пожилой уголовник со стажем, занявший место Юрия после его ухода из камеры.

– Но мне же ответ на кассатку ещё не пришёл, – несколько растерянно напомнил я.

– Там и получишь… – пожал плечами Сиплый и стал помогать мне собираться.

Когда вещи были собраны, ко мне кто-то обратился:

– Слушай, Режиссёр…

Обернувшись, я увидел перед собой Фёдора, проживавшего в каком-то небольшом подмосковном городке, а попавшегося на краже на вокзале в Москве. Именно поэтому он и находился в Бутырской тюрьме – подмосковные жители обычно сидели в «Матросской тишине». О своём «преступлении» Фёдор рассказывал так: шёл как-то по Казанскому вокзалу, смотрит, стоит прямо посредине зала спортивная сумка, огляделся, никто за ней не приглядывает. Взял в руки, снова осмотрелся: никто вроде бы не возражает.

У него и в мыслях не было присвоить эту сумку. Просто пошёл в сторону дежурного администратора, чтобы отдать её, а тут крик какой-то бабы.

– Обокрали! Обокрали! Сумку украли… Держи вора! – во весь голос вопила она.

На несчастье Фёдора, в этот момент милиционер проходил мимо, и она указала на него. Скрутили, не слушая никаких его объяснений. А через пару дней пребывания в КПЗ отвезли в Бутырку.

Фёдор был один из немногих, кого почти никогда не было слышно, этакий молчун и похуист: никогда ничем не интересовавшийся и ни во что не вмешивающийся.

– Я тут «маляву» набросал кое-кому… – проговорил он, а в его глазах было столько смущения, что я даже решил подбодрить его.

– Написал, кому и куда закинуть? – спросил его.

– Написал…

– В таком случае не волнуйся: найду способ доставить по назначению. – Я подмигнул ему и дружески стукнул по плечу.

По его смущению я сразу догадался, что речь идёт о представительнице женского пола. И конечно же оказался прав, но об этом – в следующей главе…