Глава 2

Вернувшись с места преступления, я первым делом направилась не к своему столу, заваленному старыми отчетами по «висякам», а прямиком в кабинет начальника следственного отдела. Ноги гудели от усталости, куртка насквозь пропиталась промозглой сыростью лесного озера, но мозг уже работал на полную мощность, анализируя увиденное. Цифра «1» на груди трупа жгла сознание каленым железом. Это была не случайность, не граффити и не пьяная выходка. Это было заявление.

Полковник Свиридов встретил меня хмурым взглядом поверх очков для чтения. Он был из старой гвардии — седой, грузный, с тяжелым характером, но феноменальным нюхом на сложные дела. В его кабинете всегда пахло крепким чаем без сахара и старой бумагой.

— Ну? — бросил он вместо приветствия, когда я закрыла за собой дверь. — Что там у тебя на озере?

Я прошла к столу и села в скрипучее кресло для посетителей.

— Труп мужчины, ориентировочно двадцать пять – тридцать лет. Причина смерти на месте не установлена. Признаков насильственной смерти визуально нет, кроме одной детали... — Я сделала паузу, доставая планшет. Включив экран, я развернула его к начальнику. На фотографии крупным планом красовалась жирная черная единица. — Вот это было нанесено маркером на грудную клетку жертвы до наступления смерти или сразу после нее, пока тело еще сохраняло тепло.

Свиридов снял очки и потер переносицу. Его лицо стало еще мрачнее.

— Ритуал? Подпись маньяка?

— Или послание нам, — кивнула я. — Краска въелась глубоко, тип маркера профессиональный, перманентный. Илья сейчас везет образцы в лабораторию. Но сам факт наличия этого символа меняет квалификацию дела. Это не несчастный случай и не бытовуха. Это как минимум особо тяжкое преступление с особой жестокостью или ритуальными мотивами.

Начальник тяжело вздохнул и откинулся на спинку кресла, которая жалобно скрипнула под его весом.

— Значит так, Пчёлкина. Дело твое, ты следователь. Но один ты его не потянешь. Убийство, да еще такое... Нужен опер. Толковый, опытный, чтобы землю носом рыл. Я тебе выделяю Владимира Филипповича Норака. Переведен к нам месяц назад из областного центра. Звезд с неба не хватает, но дело знает туго. Работает топорно, зато эффективно. Сейчас подойдет.

Я нахмурилась. Не люблю работать с незнакомыми операми. Каждый со своими методами, привычками и тараканами. А мне нужна четкость, логика и холодный расчет. Эмоции и интуиция — это хорошо, но только когда они подкреплены железобетонными уликами.

Раздался короткий стук в дверь, и она тут же распахнулась, впуская в кабинет порыв холодного воздуха из коридора. На пороге стоял мужчина. Именно *стоял*, заполняя собой весь дверной проем. Высокий, широкоплечий, с той самой тяжелой, основательной статью, которую дает не спортзал, а годы физической работы и житейская усталость. Ему было около сорока пяти, может, чуть больше. Лицо грубое, словно высеченное из камня: тяжелый подбородок, глубокие складки у рта и глаза — темные, выцветшие, смотревшие на мир с вечным скепсисом. Одет он был в простую кожаную куртку, видавшую виды, и джинсы.

Он окинул нас быстрым взглядом, задержавшись на секунду на мне, и коротко кивнул Свиридову.

— Вызывали, товарищ полковник?

— Заходи, Владимир Филиппович. Знакомься, твоя новая напарница по этому делу — Оксана Викторовна Пчёлкина. Следователь.

Норак перевел взгляд на меня. Оценивающий, прямой, лишенный всякого пиетета перед молодым следователем женского пола. Я выдержала этот взгляд спокойно, не отводя глаз.

— Норак, — буркнул он, проходя в кабинет и занимая второе гостевое кресло. Кресло жалобно пискнуло под его весом. — Оперуполномоченный.

— Очень приятно, — сухо ответила я. — Вы в курсе вводных по делу?

— Слышал краем уха. Утопленник с номером. Бред какой-то.

— Это не бред, — отрезал Свиридов, возвращая себе инициативу. — Это наша головная боль. И ваша общая задача. Володя, ты обеспечиваешь оперативное сопровождение. Проверяешь связи, алиби, прошлые судимости, если были. Оксана ведет следствие, процессуальные действия. Работаете в связке. Вопросы?

Вопросов ни у кого не возникло. Мы с Нораком обменялись еще одним коротким, оценивающим взглядом. Мне показалось, что в его глазах мелькнуло легкое разочарование — видимо, он ожидал увидеть матерого мужика-следака, а не молодую женщину. Я же видела перед собой классического «опера старой закалки» — прямолинейного, возможно, хамоватого, но знающего свою работу. Придется искать общий язык.

Распрощавшись со Свиридовым, мы вышли в коридор. Здесь кипела обычная утренняя жизнь отдела: кто-то бежал с папкой документов, где-то звонил телефон, из-за неплотно закрытой двери кабинета слышался смех.

— Ну что, коллега, — Норак первым нарушил молчание, доставая из кармана мятую пачку сигарет. — Куда двинем? В морг? Там Петрова должна уже закончить с нашим красавцем.

— Да, едем в морг, — согласилась я. — Нам нужно официальное заключение о причине смерти. Без этого мы даже не можем начать полноценную проверку окружения погибшего.

— А чего ее проверять? — фыркнул он, щелкая зажигалкой прямо в коридоре. Я поморщилась от запаха дешевого табака. — Обычный нарик перебрал, упал, захлебнулся. А цифру эту ему дружбан нарисовал, обдолбавшись. Или сам себя разрисовал, галлюцинация словила.

— Если бы всё было так просто, — парировала я, ускоряя шаг, чтобы выйти на улицу. — Во-первых, на теле нет следов инъекций. Кисти рук чистые, ногти ухоженные. Во-вторых, место обнаружения тела — глухая часть берега, куда бегуны случайно не забредают. И главное — эта цифра. Она нанесена ровно, уверенно. Это не хаотичная мазня наркомана. Это работа трезвого человека. Возможно, убийцы.

Норак лишь неопределенно хмыкнул, выпуская струю дыма в морозный воздух. До морга мы доехали молча, каждый погруженный в свои мысли. Мои были заняты составлением первичного плана действий: запросить биллинг телефона (если найдем), проверить камеры на подъездах к озеру, отработать версию с машиной...

Морг городской больницы №2 встретил нас знакомым запахом формалина и стерильной тишиной. Марина Сергеевна Петрова, наш штатный судмедэксперт, уже ждала нас в своем кабинете. Эта маленькая, хрупкая женщина с острым умом и языком, способным резать сталь, внушала трепет всем сотрудникам отдела. Говорили, что она может рассказать историю жизни и смерти человека, просто взглянув на его кости.

Она сидела за столом, сняв хирургические перчатки и делая пометки в журнале.

— А, легки на помине! — воскликнула она, поднимая голову. Глаза за стеклами очков блеснули азартом. — Проходите-проходите. Я как раз закончила. Ваш «номер первый» оказался весьма интересным экземпляром.

Мы с Нораком переглянулись и вошли в кабинет. Я достала диктофон и положила его на стол между нами.

— Марина Сергеевна, мы готовы фиксировать результаты вскрытия.

— Садитесь, голубчики. Чаю хотите? Нет? Ну и правильно, вам мои новости запивать надо чем покрепче, а не чаем.

Она отложила ручку и сцепила пальцы в замок, глядя на нас поверх очков. Наступила та самая пауза, которую опытные криминалисты держат специально, чтобы нагнать драматизма. Норак нетерпеливо кашлянул.

— Давай, Марин, не томи. От чего умер парень?

Петрова улыбнулась одними уголками губ.

— Умер он, дорогой мой Владимир Филиппович, от острой сердечной недостаточности. Точнее, от остановки сердца, вызванной фибрилляцией желудочков.

— Так-так, — я подалась вперед. — Причина? Передозировка? Яд?

— Ни то, ни другое, Оксаночка. Химический анализ крови чист как слеза младенца. Ни наркотиков, ни алкоголя, ни ядов. Абсолютно здоровый организм. Сердце как у молодого бычка. Никаких патологий, никаких врожденных дефектов. Идеальный кандидат в доноры органов, если бы не обстоятельства.

В комнате повисла тяжелая тишина. Я переваривала информацию. Здорового двадцатипятилетнего парня убило собственное сердце, которое решило остановиться без видимых причин.

— Тогда почему оно остановилось? — спросил Норак, туша сигарету в пепельнице на столе Марины Сергеевны. Та даже бровью не повела. — Испугался сильно? Стресс?

— Стресс мог быть спусковым крючком, — кивнула эксперт. — Но причина глубже. Видите ли, коллеги, я обнаружила следы старых травм. Микроскопических, почти заживших. На миокарде, на сердечных клапанах есть крошечные рубцы. Как будто его сердце подвергалось воздействию электрического тока. Причем ток был не бытовым, а специфическим, импульсным. Низкого напряжения, но высокой частоты. Такие повреждения характерны для воздействия электрошоковых устройств определенного типа.

У меня холодок пробежал по спине. Картинка начала складываться в жуткий паззл.

— То есть его пытали? Электрошокером?

— Скорее всего. Причем делали это профессионально. Наносили удары точечно, чтобы вызвать болевой шок и аритмию, но не оставить явных ожогов на коже. Старые травмы говорят о том, что это происходило неоднократно. Организм адаптировался, создавал рубцовую ткань. Но последняя доза оказалась критической. Либо напряжение было выше, либо количество ударов превысило предел выносливости миокарда. Произошел сбой, фибрилляция, и сердце просто встало. Смерть наступила мгновенно.

Норак присвистнул.

— Охренеть. Тихая смерть. Ни криков, ни крови. Просто упал и всё.

— Именно поэтому на берегу озера не было борьбы, — медленно произнесла я, обращаясь скорее к себе, чем к ним. — Преступник знал, что делает. Он не душил жертву, не бил ножом. Он использовал метод, который оставляет минимум внешних повреждений. Идеальное убийство... если бы не одно «но».

— Цифра, — тихо закончил мою мысль Норак.

— Совершенно верно, — подтвердила Марина Сергеевна. — И вот тут начинается самое интересное. Я внимательно изучила кожу под этой надписью. Глубина проникновения пигмента говорит о том, что маркер прижимали с силой. Жертва в этот момент была жива, но находилась в состоянии глубокого шока или была уже мертва, но тело еще не остыло. Кровеносные сосуды вокруг надписи слегка расширены, что характерно для живого организма. Вероятнее всего, надпись наносили **до** того, как пустили ток. Как клеймо.

Я выключила диктофон. Информация была слишком серьезной, чтобы доверять её записи. Нужно было осмыслить.

— Марина Сергеевна, спасибо. Это многое объясняет. Ты можешь дать предварительное время смерти?

— Между тремя и четырьмя часами ночи. Плюс-минус полчаса.

— Отлично. Владимир, — я повернулась к оперу, — это значит, что у нас есть окно в несколько часов. Камеры на трассе, ведущей к озеру, должны зафиксировать машину, если она там была. Нужно срочно запрашивать видео.

Норак кивнул, его лицо стало серьезным, исчезла маска ленивого циника.

— Сделаю. Но знаешь, что я думаю? Если его пытали электрошоком, значит, держали где-то взаперти. Где-то, где есть розетка и звукоизоляция. Гараж? Частный дом? Подвал?

— Или квартира, — добавила я. — Главное, чтобы соседи не слышали криков. А судя по тому, что мы знаем о методе, кричать он мог недолго.

Мы покинули кабинет эксперта. Коридор морга казался еще более мрачным, чем раньше. Теперь это было не просто неопознанное тело. Это был человек, которого долго истязали, а потом привезли на берег туманного озера, чтобы поставить на нем номер и бросить как ненужную вещь.

— Ладно, — я поправила сумку на плече. — Едем обратно в отдел. Нужно запускать машину. Пробьем отпечатки по базе, если они есть. Начнем устанавливать личность. И нужно понять, почему именно «один». Есть ли связь между методом убийства и этим символом.

— Думаешь, будут другие номера? — мрачно спросил Норак, открывая передо мной дверь на улицу.

— Я уверена в этом, — твердо сказала я, выходя на свежий воздух. Холод обжег легкие. — Кто-то начал игру. И правила этой игры написаны кровью нашего «номера первого».