Глава 2.

Земля уходит из-под ног. Это происходит не во сне, хотя грань между забытьем и реальностью стерлась до состояния мутной акварели, размазанной по мокрой бумаге. Сон закончился секунду назад, оборвавшись беззвучным криком, который застрял где-то в трахее ледяным осколком. Я распахиваю глаза. Темнота спальни больше не кажется просто отсутствием света; она стала плотной, осязаемой субстанцией, тяжелым черным одеялом, которое давит на грудную клетку, выдавливая остатки кислорода.

Неоновый свет с улицы почему-то не пробивается сквозь веки. Розово-синий пульс исчез. В комнате абсолютный, первобытный мрак. Неужели магазин закрылся? Абсурдная мысль царапает сознание своей неуместностью. Какая разница, работает ли круглосуточная лавка, если мои легкие горят огнем от нехватки воздуха?

Я лежу на полу. Щека прижата к ковру. Дешевый синтетический ворс впивается в кожу, оставляя на ней мелкий геометрический узор. Пахнет пылью, моим собственным кислым потом и чем-то еще — озоном после грозы. Сердце колотится уже не в груди, а где-то в основании черепа, превращая мозг в вибрирующий студень. Я тяжело дышу открытым ртом, заглатывая воздух порциями, как выброшенная на берег рыба. Легкие работают на пределе, но насыщения нет. Во сне я снова бежала по бесконечному коридору старого вокзала, уворачиваясь от ржавых конструкций, пока доски под ногами не закончились, превратившись в пустоту. И я прыгнула. Ощущение свободного падения было настолько физически достоверным, что вестибулярный аппарат отказывается верить в твердый пол прямо сейчас.

Нужно доказать себе, что гравитация существует. Что мир реален. Что законы физики все еще применимы ко мне.

Я вытягиваю руку вбок, слепо шаря в темноте. Пальцы скользят по ворсу, натыкаются на холодную металлическую ножку журнального столика. Настоящий. Твердый. Я цепляюсь за нее изо всех сил, чувствуя, как ногти соскребают старую краску. Затем подтягиваюсь второй рукой, хватаюсь за край дивана. Ткань обивки шершавая, неприятно влажная. Я перекатываюсь на матрас. Моя кожа покрыта липким, холодным потом, хлопковая футболка прилипла к лопаткам так плотно, словно стала второй кожей. Меня трясет крупной дрожью, которую невозможно унять волевым усилием. Это адреналин — бесполезный, токсичный гормон человека, которого пытаются заживо переварить его собственные кошмары.

Пол подо мной качается, словно палуба корабля в шторм. Я зажмуриваюсь и прижимаюсь щекой к ламинату. Дерево чуть теплое, оно пахнет старой мастикой и городской пылью. Я заставляю себя сосчитать до десяти, методично впечатывая каждый звук в гулкую тишину квартиры.

— Один. Твердая поверхность.

— Два. Я чувствую вес собственного тела, ребра впиваются в кости таза.

— Три. Гравитация держит.

— Четыре. Я не упала в ту пропасть.

— Пять. Я дома. В Москве. На двенадцатом этаже.

— Шесть. Руки целы.

— Семь. Ноги целы.

— Восемь. Африка на обоях должна быть слева.

— Девять. Двадцать три трещины на потолке над головой.

— Десять.

Открываю глаза. Комната та же. Но что-то изменилось безвозвратно. Воздух стал другим. Он потерял свою плотность, став разреженным и одновременно тяжелым, как перед ударом молнии. Запах озона от очистителя исчез, сменившись резкой нотой мокрой шерсти, прелой листвы и холодной стоячей воды. Так пахнет в склепе. Или в глубоком погребе усадьбы после недельного ливня.

Я медленно сажусь, подтянув колени к груди и обхватив их руками. Зубы стучат друг о друга, отбивая рваный ритм. Нужно встать. Нужно включить свет. Выключатель торшера находится в трех шагах от дивана. Всего три шага по открытому пространству комнаты кажутся мне переходом минного поля. В этой кромешной тьме каждый знакомый предмет отбрасывает хищную, искаженную тень. Кресло в углу выглядит сгорбленным стариком, притаившимся в засаде. Силуэт напольной вешалки для одежды напоминает фигуру в балахоне с капюшоном, протянувшую костлявые руки прямо ко мне.

Я ползу. Опускаюсь на четвереньки, инстинктивно пытаясь стать ниже, меньше, незаметнее. Ковровая дорожка под ладонями влажная. Откуда здесь вода? Мои ладони оставляют темные, блестящие следы на синтетике. Добираюсь до стены, встаю, пошатываясь, опираясь на обои спиной, и шарю рукой по пластику выключателя.

Щелчок.

Вспышка дешевой светодиодной лампы мощностью в тысячу люмен бьет по глазам, вызывая физическую боль, сравнимую с ударом кулаком. Я зажмуриваюсь, отворачиваюсь, прикрывая лицо локтем.

Комната залита резким белым светом. Никаких монстров. Никакого кресла-старика. Вешалка сиротливо стоит на своем месте, демонстрируя мое серое пальто. Пол абсолютно сухой. Ни единой капли влаги. Показалось. Конечно, показалось. Галлюцинации на почве депривации сна — классика жанра, параграф четвертый учебника по психиатрии. Я стою посреди собственной гостиной, голая по пояс, освещенная мертвенным электрическим светом, и начинаю смеяться. Сначала тихо, булькающе, затем смех переходит в истерические взрывы, сотрясающие плечи. Я плачу и смеюсь одновременно, кусая костяшки пальцев, чтобы задавить эти звуки, хотя прекрасно знаю, что соседей снизу нет — там живет глухая девяностолетняя старуха, а сверху квартиру вообще снимают посуточно.

Я смотрю на свои руки. На ладонях красные полосы от жесткого ворса ковра. Под ногтями темно-серые полумесяцы грязи. Когда я успела испачкаться? Я ведь не вставала с дивана. Разве что во сне… Я бегала по сырой земле? Копала могилы?

Подхожу к зеркальной дверце шкафа-купе, занимающего всю стену напротив окна. Из мутного серебра на меня смотрит чужое лицо.

Это не Кристина Каренина. Это маска смерти, натянутая на человеческий череп. Впалые, землистые щеки, синяки чернее ваксы провалами лежат под глазами. Губы искусаны в кровь, корочки лопнули, сочась сукровицей. Волосы стоят дыбом, создавая вокруг головы безумный ореол статического электричества. Но страшнее всего глаза. Зрачки расширены так, что почти полностью поглотили радужку, оставив лишь тонкое кольцо цвета выцветшей джинсы. Черные провалы в бездну, в которых плещется чистое, незамутненное безумие.

— Ты настоящая? — шепотом спрашиваю я у своего отражения, делая крошечный шаг вперед.

Отражение молча открывает рот, повторяя мою артикуляцию. Уголок левого глаза дергается в нервном тике. Да, оно настоящее. Самое пугающее чудовище в этой квартире — это я сама. Мой собственный взгляд, направленный изнутри наружу.

Я резко отворачиваюсь от зеркала, не в силах выдержать этот экзамен на человечность. Натягиваю первые попавшиеся спортивные штаны, которые висят на спинке стула, и толстовку с капюшоном. Капюшон я затягиваю максимально туго, пряча волосы. Завязываю шнурки двойным хирургическим узлом. Порядок действий успокаивает. Обуваюсь в тяжелые кроссовки. Теперь нужно найти работу. Любую работу, требующую физического присутствия вне этих стен. Грузчиком на склад, сборщиком ягод в теплице, кем угодно. Лишь бы уехать отсюда. Сменить треклятые двадцать три трещины на потолке на бетонную плиту ангара или грязное окно рейсового автобуса. Москва убивает меня медленнее, чем этот сон, но зато гораздо вернее.

Взгляд падает на экран телефона, лежащего на полу. Двадцать два пропущенных вызова. Все от матери. Последнее голосовое сообщение пришло сорок минут назад. Я нажимаю воспроизведение, зажимая динамик пальцем, чтобы звук был едва слышен.

*«Кристя, господи, Крис! Я звонила тебе час назад, ты не брала. У тебя опять этот приступ? Сосед твой новый написал мне в мессенджере, говорит, слышал грохот. Я вызвала такси, буду через сорок минут, откроешь мне своим ключом, у меня запасной есть. Не смей открывать газ, слышишь? Я еду».*

Паника новой, свежей волной поднимается от желудка к горлу. Нет. Только не это. Если мать приедет сюда, увидит меня такой — босую, с дикими глазами, пахнущую страхом — ее сердце не выдержит. Ее любовь станет окончательным приговором. Она начнет звонить врачам, искать клиники неврозов, плакать на кухне. А я задохнусь от ее заботы быстрее, чем от недосыпа.

Я бросаюсь в прихожую. Судорожно проверяю замок. Закрыт. Цепочка накинута. Глазок темен.

Снова запах. Резкий, животный, металлический. Запах мокрой псины. Он исходит из ванной комнаты.

Дверь в ванную приоткрыта. Тонкая полоска света от торшера разрезает темноту санузла пополам. Там кто-то есть. Или *что-то*. Логика кричит, что это абсурд, что квартира заперта снаружи на два замка, но мой нос не умеет лгать. Шерсть. Мокрая, свалявшаяся, старая шерсть.

Я делаю шаг к двери. Босая ступня наступает на что-то маленькое и твердое, разбросанное по ламинату. Блистер. Еще один. Я раздавила оставшиеся таблетки. Химическая точка невозврата пройдена случайно, подошвой кроссовка.

Из глубины ванной доносится звук. Тихий, скребущий. Коготь? Ноготь? Проводят по кафельной плитке. Скр-р-р-рип.

— Кто здесь? — мой голос звучит сипло, незнакомо. — Мам, это ты? Ты зачем приехала без звонка?

Ложь жалкая. Мать никогда не приезжает без предупреждения, она панически боится нарушить чужие границы, даже если речь идет о дочери-суициднице.

Скрежет прекращается. Наступает звенящая тишина, в которой я слышу только оглушительный стук собственной крови.

И вдруг — порыв ледяного ветра. Окно в спальне закрыто, дверь в подъезд заперта, но сквозняк проносится сквозь меня, приподнимая волосы на затылке и швыряя в лицо облако того самого запаха — земли, гниющего дерева и звериной шерсти.

Воздух передо мной сгущается. Температура падает градусов на десять за долю секунды. Пар моего дыхания становится видимым, густым облачком оседая на стекле входной двери.

Там, в проеме ванной, прямо на границе света и тени, проявляется силуэт. Он не выходит из-за косяка. Он просто проступает в воздухе, как фотобумага, опущенная в проявитель. Сначала контур — размытый, дрожащий. Затем детали. Маленькая фигурка. Слишком маленькая для взрослого. Рост около полутора метров. Платье. Старомодное, ситцевое, в мелкий выцветший цветочек. Такие носили, наверное, в начале прошлого века. Голые ноги. Длинные, спутанные темные волосы, стекающие по плечам тяжелыми сосульками. С них на идеально чистый ламинат моей прихожей капает черная вода. Каждая капля падает с громким, отдающимся в барабанных перепонках звуком. *Плюх. Плюх.*

Она стоит неподвижно, слегка склонив голову набок, рассматривая меня. В ее позе нет агрессии. Только бесконечная, вселенская усталость и вопрос.

Мое горло сжимает спазм животного ужаса. Хочется заорать, броситься бежать, выпрыгнуть в окно, разбив москитную сетку. Но тело парализовано. Я могу только смотреть.

Девочка делает шаг вперед. Она не касается пола. Ее стопы проходят сквозь лужицу черной воды на паркете, не тревожа ее поверхности. Между нами остается метра полтора.

Ее рука — бледная, полупрозрачная в ярком свете торшера — медленно поднимается. Указательный палец направлен не на меня. На зеркало внутри шкафа-купе за моей спиной.

Я боюсь обернуться. Боюсь увидеть то, что видит она.

— Что… чего ты хочешь? — выдыхаю я.

Губы девочки не двигаются. Звук рождается прямо в центре моего мозга. Он похож на скрежет льда по металлу и одновременно на детский плач, записанный на замедленной скорости.

*«Ты пришла в мой дом»*, — говорит призрак.

Я резко поворачиваю голову. Инстинкт самосохранения отключается, уступая место шоку. Взгляд мечется к зеркалу.

Оно пусто.

В овальном серебре отражается только моя собственная фигура в съехавшем набок капюшоне. Растрепанная, бледная, живая женщина тридцати лет. Никого рядом. Никакой девочки в ситцевом платье.

Резкий поворот головы обратно.

Коридор пуст.

Запах мокрой шерсти исчезает мгновенно, сменившись привычной вонью озона. Лужи черной воды на ламинате высохли, не оставив и следа, будто их впитало само дерево. Ламинат снова глянцевый и ровный. Раздавленные блистеры таблеток никуда не делись — белые крупинки рассыпаны полукругом возле моего правого кроссовка.

Я сползаю по стене на пол, ударяясь копчиком. Боль вспышкой прошивает позвоночник, приводя меня в чувство. Я судорожно ощупываю свое лицо. Нос, губы, скулы. Теплая, потная человеческая кожа.

На уровне моих колен, прямо на уровне того места, где стояла девочка, на сером ламинате остается влажный отпечаток маленькой ладони. Четкий, детальный. Пять пальчиков. Размером с мою чайную чашку. Вода прозрачная, но если принюхаться, от нее несет той самой болотной гнилью.

Меня рвет желчью прямо на чистые полы. Спазм сгибает пополам, выдавливая из легких остатки воздуха. Я кашляю, захлебываясь, пачкая рукав толстовки.

Это не галлюцинация. Галлюцинации не оставляют физических следов. Они не пахнут. Они не понижают температуру в помещении.

Я отползаю от отпечатка, как от ядовитой змеи. Упираюсь спиной в закрытую дверь ванной. Дергаю ручку. Заперто. Изнутри.

Как? Я точно помню, что оставляла ее открытой после утреннего душа.

За дверью ванной снова раздается тихий, издевательский смешок. Высокий, звенящий, совершенно нечеловеческий. И звук льющейся воды. Ровный шум открытого на полную мощность крана. Хотя я знаю, что вентиль подачи воды в эту квартиру перекрыт главным краном в туалете еще со вчерашнего дня, потому что бачок унитаза тек, а вызвать сантехника у меня не было ни сил, ни денег.

Я вскакиваю на ноги. Ноги ватные, подгибаются. Хватаю ключи от машины со стеклянной полки в прихожей. Телефон. Где телефон?

Он лежит на полу. Экран разбит вдребезги — видимо, упал, когда я скатилась с дивана. Стекло превратилось в белую паутину. Включаю его. Чудом работает. Сорок процентов заряда.

Я не останусь здесь. Ни на одну ночь. Эта квартира высасывает из меня жизнь вместе с остатками рассудка. Мне нужен воздух. Лес. Стены из настоящего дерева, которые умеют дышать. Место, где можно спать в одиночестве, и никто не будет стоять за зеркалом.

Пока я обуваюсь трясущимися пальцами, из ванной продолжает нестись шум воды. Словно кто-то открыл шлюзы в преисподней.

Выбегаю на лестничную клетку, забыв захлопнуть дверь. Пусть берет. Пусть забирает телевизор, микроволновку, диван, Африку на обоях и свои чертовы черные лужи. Оставляет меня в покое.

Спускаюсь в лифте, прислонившись лбом к холодному металлу дверей. Меня все еще трясет. Пульс сто двадцать ударов в минуту. В состоянии покоя. Аппарат мерил давление месяц назад, цифры всплывают в памяти сами собой. Тогда терапевт сказал: «У вас типичная ВСД, идите гуляйте в парке».

Сейчас я готова отдать годовую зарплату за прогулку в самом грязном, загазованном парке Москвы. Только бы подальше от этого зеркала.

Только бы подальше от взгляда шестнадцатилетней утопленницы, которая теперь знает мой адрес.