Глава 3

( от лица София)

Элиас называет это «зоной Б-12». Для него это просто координата на сетке, точка в пространстве, которую нужно достичь. Он говорит о ней так, будто мы едем на конференцию в Женеву, а не собираемся продираться через самую враждебную экосистему в Европе. Я смотрю на его спину, обтянутую дорогой, но уже безнадежно испачканной ветровкой, и чувствую глухое раздражение, смешанное с чем-то похожим на жалость. Его одержимость ослепляет его. Он видит кости и окаменелости, но совершенно не видит того, что находится прямо перед носом.

Я опускаюсь на одно колено прямо на кочку, поросшую упругим, влажным сфагнумом. Мои джинсы мгновенно промокают, но я едва замечаю это. Холод — это просто еще один физический параметр, который нужно учитывать. Я отстегиваю от рюкзака свой полевой набор. Это мой мир. Не кости вымерших гигантов, а живая, дышащая, гниющая ткань настоящего. Я открываю контейнер из ударопрочного пластика и начинаю методичную инвентаризацию.

Пинцеты? На месте. Пробирки Эппендорфа с консервантом? Семь штук, все герметичны. Набор для взятия мазков? Стерильные тампоны в индивидуальной упаковке. Портативный ПЦР-анализатор... Я достаю его и включаю. Экран мигает, загружаясь. Индикатор сигнала спутника дергается от одной до трех палочек. Слабо, но работать будет. Элиас, вероятно, даже не знает, что это за устройство. Для него это просто «анализатор ДНК», черная коробка, которая должна подтвердить или опровергнуть его великую теорию.

Я смотрю на свои руки в плотных нитриловых перчатках. Они слегка дрожат. Это не от холода. Это адреналин, смешанный с первобытным ужасом. Я — биолог-генетик. Я препарировала сотни образцов, секвенировала геномы вымерших видов по фрагментам костей. Я верю в эволюцию, в естественный отбор, в мутации. Я верю в то, что можно доказать под микроскопом или прочитать в цепочке нуклеотидов.

Но здесь... Здесь логика дает сбой.

Я пытаюсь применить научный метод к тому, что мы только что пережили в деревне Камыши.

**Наблюдение:** Местное население демонстрирует крайнюю степень ксенофобии и суеверного страха перед конкретной географической точкой — болотами.

**Гипотеза 1 (социально-антропологическая):** В прошлом на болотах происходили трагические события (несчастные случаи, убийства), которые со временем мифологизировались и превратились в табу и легенду об «утопленнице». Это классический механизм формирования локального фольклора для объяснения высокой смертности в опасной местности.

**Гипотеза 2 (биологическая):** В болотах обитает неизвестный науке патоген (вирус, бактерия) или нейротоксин растительного происхождения (например, споры какого-то гриба), который при вдыхании вызывает тяжелые галлюцинации и психозы. «Сошедший с ума» ученый на самом деле стал жертвой отравления.

Обе гипотезы логичны. Обе объясняют факты без привлечения мистики.

Так почему же мне так страшно?

Я беру пробирку и пинцет. Наклоняюсь к ближайшей луже с черной водой, затянутой тонкой пленкой ряски. Осторожно опускаю пинцет в воду и подцепляю небольшой образец ила вместе с гниющим листом кувшинки. Помещаю образец в пробирку и тут же заливаю консервантом. *Образец №1: Вода поверхностная, зона перехода.* Я делаю пометку в планшете стилусом.

Вода ледяная. Даже через перчатку я чувствую этот могильный холод. Черная вода... Михалыч сказал: «черная память воды». Какая поэтическая чушь. Вода не имеет памяти в том смысле, который вкладывают в это слово эзотерики. Вода — это просто H₂O с растворенными в ней минеральными и органическими веществами. Цвет этой воды обусловлен высоким содержанием танинов и гуминовых кислот — продуктов разложения органики под воздействием анаэробных бактерий в условиях отсутствия кислорода.

Это химия.

Это биология.

Это не «память».

Я поднимаю голову и смотрю на лес вокруг нас. Элиас ушел вперед метров на двадцать, прокладывая путь с мачете (которое он называет «инструментом для расчистки маршрута»). Матео плетется следом, что-то бормоча себе под нос по-итальянски — вероятно, проклинает свою судьбу и этот чертов грант. Аня... Аня просто идет. Она движется с какой-то пугающей грацией, словно тень среди деревьев.

И эта тишина...

Научный факт: здоровый лес полон звуков. Пение птиц, стрекот насекомых, шорох мелких грызунов в подлеске. Это акустический фон, создаваемый тысячами живых существ. Здесь же абсолютная тишина. Полное отсутствие биотического шума.

**Наблюдение:** Полное отсутствие фаунистической активности (птицы, млекопитающие) в радиусе нашей экспедиции.

**Гипотеза 3 (экологическая):** Данная экосистема находится в состоянии крайнего стресса или является «экологической ловушкой». Болотные газы (метан, сероводород), выделяемые при гниении, а также возможная высокая концентрация тяжелых металлов или других токсинов делают эту среду непригодной для жизни высших организмов.

Эта гипотеза нравится мне больше всего. Она объясняет всё: и тишину, и страх местных жителей (они видели гибель домашнего скота или диких животных), и даже возможное безумие того ученого (хроническое отравление низкими дозами нейротоксина).

Я должна найти этому доказательство.

Я достаю из набора небольшой цифровой дозиметр радиации и счетчик Гейгера-мюллера для замера альфа-, бета- и гамма-фона. Включаю их. Стрелки приборов лениво дергаются и замирают в пределах нормы. Радиационный фон здесь не выше, чем в пригороде Лондона.

Хорошо. Вычеркиваем радиацию.

Я встаю на ноги, убирая приборы обратно в контейнер. Мои колени хрустят от долгого сидения на корточках. Я делаю глубокий вдох через нос.

*Ошибка.*

Воздух здесь плотный, тяжелый. Он пахнет тухлыми яйцами (сероводород!), сладковатым запахом разложения (метан!) и приторной, удушливой сладостью гниющих фруктов или цветов (какие-то сложные эфиры). Это запах смерти и созидания одновременно — запах огромной фабрики по переработке органики.

Элиас остановился впереди и нетерпеливо оглядывается на нас.

— София! Мы теряем световой день! Ты закончила свои... манипуляции?

— Я калибрую оборудование! — кричу я в ответ гораздо резче, чем хотела бы.- Если мы найдем то, что ты ищешь, нам понадобится стерильность!

Он фыркает — я представляю это так же ясно, как если бы видела его лицо — и снова начинает рубить ветки своим мачете.

*Вжуххх... Вжуххх...*

Звук металла, рассекающего живую плоть дерева, кажется здесь святотатством. Он нарушает какой-то древний покой этого места.

Я смотрю на Аню Ковальски. Она стоит неподвижно в нескольких шагах от меня и смотрит не на Элиаса и не на меня. Она смотрит вверх, в густую крону елей.

— Ты слышишь? — шепчет она так тихо, что я едва разбираю слова за звуками мачете.- Полная тишина...

— Да! — я подхожу к ней ближе.- Ни одной птицы! Это ненормально для такого биома!

— Птицы умнее людей, — говорит Аня всё так же тихо.- Они знают то место... они его облетают стороной...

В её голосе нет страха. В нем есть убежденность. И это пугает меня больше всего остального. Потому что я ученый, а она говорит как человек из Средневековья.

Внезапно Элиас взрывается:

— Достаточно! — его крик разносится по болоту.- Мы здесь не для того чтобы слушать народные сказки! Мы здесь чтобы собирать данные! Факты! Эмпирические доказательства!

Он прав. Он абсолютно прав с точки зрения формальной логики. Но почему тогда его крик звучит так... жалко? Так отчаянно? Словно он пытается убедить не нас, а самого себя?

Я возвращаюсь к своему рюкзаку и защелкиваю контейнер со снаряжением. Мои пальцы случайно касаются чего-то холодного на дне рюкзака. Я запускаю руку внутрь и достаю маленький серебряный медальон на цепочке — подарок моей бабушки из Корнуолла. Простая вещица с гравировкой клевера-четырехлистника «на удачу». Я не суеверна. Я никогда не была суеверной.

Но сейчас я сжимаю холодный металл в ладони так сильно, что он впивается в кожу через перчатку.

Это нелогично.

Это иррационально.

Это противоречит всему моему образованию и мировоззрению.

Но я не убираю его обратно в рюкзак.

Вместо этого я вешаю цепочку на шею и прячу медальон под воротник водолазки.

Пусть будет так. Если это место действительно является «экологической ловушкой», как я предполагаю, то мне понадобится любая удача, которую я смогу найти — как рациональную (работающее оборудование), так и иррациональную (бабушкин медальон). В конце концов, эффект плацебо — это тоже научно доказанный феномен влияния психики на физиологию организма.

Я закидываю рюкзак на плечи и делаю шаг вперед. Мох пружинит под моим весом с глухим чавкающим звуком.

*Чавк.*

Вода выступает по краям моего следа, медленно заполняя отпечаток подошвы.

*Чавк.*

Элиас прав в одном: мы должны двигаться быстро. Стояние на месте приведет к переохлаждению мышц ног из-за ледяной воды внутри ботинок.

Я догоняю Матео, который стоит у поваленной сосны и пытается прикурить сигарету дрожащими от холода руками.

— Дай зажигалку подержу,- предлагаю я.- У меня руки не трясутся от адреналина после драки с ветками.

Он благодарно кивает и протягивает мне зажигалку «Zippo». Я прикрываю её от ветра ладонями в перчатках (бесполезный жест здесь) и помогаю ему прикурить.

— Grazie,- выдыхает он дым.- Этот немец... он робот или человек? Он вообще чувствует что-нибудь?

— Чувствует,- отвечаю я.- Страх неудачи. Страх того, что его теория окажется неверной после стольких лет работы над ней. Для человека вроде Элиаса это хуже смерти.

Матео выпускает еще одно облачко дыма, которое тут же смешивается с туманом над болотом.

— А ты? Ты боишься?

Я смотрю вперед на широкую спину Элиаса, который уже почти скрылся из виду за завесой тумана и веток карликовой березы.

— Я боюсь того,- говорю я честно,- что мы найдем здесь то, что не сможем объяснить наукой.

Матео смотрит на меня с удивлением:

— Но ты же ученый! Ты должна быть рада найти что-то новое!

— Не всё новое — благо,- отвечаю я.- Иногда новое знание может быть настолько чуждым нашему пониманию реальности... что оно ломает разум тех, кто пытается его постичь.

Матео тушит сигарету о ствол поваленного дерева (еще одно маленькое насилие над этим местом) и бросает окурок в лужу у наших ног.

— Звучит как начало плохого фильма ужасов,- говорит он с нервным смешком.- Давай просто догоним этого робота-босса и поставим наконец лагерь до темноты.

Мы идем дальше след в след за Элиасом. Туман сгущается с каждой минутой, превращая лес в монохромную акварель из пятидесяти оттенков серого и зеленого мха. Мой ПЦР-анализатор издает тихий писк — он завершил калибровку по спутниковым данным времени для синхронизации молекулярных часов образцов.

Я смотрю на экран прибора: «Готовность к работе: 98%».

Это моя реальность. Цифры на экране портативного устройства весом 400 граммов — вот моя защита от иррационального страха перед древним лесом и черной водой болота.

Но моя рука все еще ощущает холод серебряного медальона под одеждой.

Элиас снова останавливается впереди нас и поднимает руку вверх сжатым кулаком — универсальный сигнал «стоп».

Мы замираем на месте.

Впереди болото расширяется до размеров небольшого озера-ламбы (так их называют здесь). Поверхность покрыта сплошным ковром изумрудного мха-сфагнума с редкими окнами черной воды размером с автомобильное колесо или чуть больше. Это выглядит обманчиво красиво: мох переливается всеми оттенками зеленого под лучами тусклого солнца, пробивающимися сквозь туман.

Элиас делает шаг прямо на этот ковер.

Мох прогибается под его весом как батут, выпуская фонтанчики воды по краям подошвы ботинка «Salomon». Но он не тонет сразу же! Он стоит! Физика работает! Закон распределения давления! Площадь подошвы достаточно велика...

Элиас делает еще один шаг. И еще один. Он идет по этому живому ковру смерти как по асфальту!

София Марлоу внутри меня кричит от восторга ученого: *«Невероятно! Сфагнум способен удерживать воду в десятки раз больше собственного веса за счет гидрофильных клеток! Это живой геотекстиль!»*

Но София Марлоу как человек чувствует лишь леденящий ужас при виде того, как человек добровольно ступает на поверхность трясины без всякой страховки кроме законов физики и собственной самоуверенности.

Он оборачивается к нам:

— Держитесь за мной след в след! Не сходите с моего пути ни на шаг!

Его голос звучит уверенно до звона в ушах. Но я вижу то, чего он сам видеть не хочет: крошечные круги черной воды расходятся от каждого его шага чуть медленнее, чем должны были бы по законам гидродинамики чистой воды. Они колеблются... словно пытаясь догнать его ногу и сомкнуться над ней чуть быстрее в следующий раз.

Матео смотрит на меня широко раскрытыми глазами:

— Mamma mia... Он серьезно?

Аня Ковальски молча делает шаг вперед и ступает точно в след Элиаса прямо за ним. Её походка легка, она почти не проминает мох своим весом или обладает невероятным чувством равновесия/баланса/интуиции для поиска самых твердых точек опоры? Возможно ли такое?

Матео тяжело вздыхает:

— Ладно... Только бы мои ботинки выдержали этот ледяной ад...

Он ступает следом за Аней точно в её отпечаток ноги в грязи/болоте/мхе? Да/Нет

Теперь моя очередь?

Я смотрю на свои треккинговые ботинки итальянского производства за триста фунтов стерлингов (купленные специально для этой экспедиции). Они водонепроницаемы... теоретически? Но сейчас они промокли еще у края леса от росы/влаги/грязи? Да/Нет

Я делаю глубокий вдох через нос (запах гнили/серы/сладкой прели) и выдыхаю через рот (облачко пара).

Наука говорит мне: *«Иди»*.

Инстинкт самосохранения кричит мне: *«Беги отсюда!»*

Иррациональная часть меня шепчет: *«Держись за медальон»*.

Я делаю шаг вперед левой ногой...

*Чавк.*

Мох принимает мой вес со зловещим чавкающим звуком проглатывающей пасти/болота/живого существа? Да/Нет

Вода выступает по краям подошвы...

*Чавк.*

Правая нога следует за левой точно в отпечаток...

*Чавк.*

Я стою! Я не тону!