Ника смотрела на кнопку «Подать апелляцию» и думала, что у неё подозрительно добрый цвет. Нежно-голубой. Цвет плакатов, где улыбающаяся семья благодарит Республику за то, что ей разрешили ещё немного не разваливаться.
Терминал стоял в зоне спокойного ожидания. Её сделали как маленький парк без природы: искусственные листья, мягкий свет, лавки. Если не знать, что здесь ждут решения, кому дадут лекарство, а кому — брошюру про принятие, вышло красиво.
Кир лежал в кресле рядом. После разговора с хирургом он быстро устал, но спать не хотел. Держал на груди грузовик без заднего колеса и косился на терминал.
— Мам, апелляция — это лекарство?
— Нет. Это когда просишь умных людей перестать делать глупости.
— А они перестают?
— Иногда делают вид, что задумались.
Кир кивнул и закрыл глаза. Ника поправила ему одеяло, хотя поправлять было нечего. Рукам нужно было дело, иначе они нашли бы ближайший экран.
На терминале висела подсказка: «Апелляция помогает семье выразить доверие к процедуре пересмотра». Ниже мелко: «Неконструктивное содержание обращения может повлиять на профиль опекуна». Нике предлагали жаловаться так, чтобы жалоба не походила на жалобу. Просить помощи, но не выглядеть так, будто она нужна срочно.
Она нажала кнопку. Терминал показал варианты тона обращения:
«Смиренный».
«Конструктивный».
«Благодарно-тревожный».
Ника поискала четвёртый. Человеческого не было.
— Благодарно-тревожный, — прочитала она. — Это как? Спасибо, что вы медленно душите моего ребёнка, я немного волнуюсь?
Кир открыл один глаз.
— Мам, ты опять ругаешься с мебелью?
— Это не мебель. Это государственная мебель. Она первая начала.
Рядом кашлянул мужчина. На соседней лавке сидел худой человек лет сорока с мятой курткой в руках и детской розовой шапкой на коленях.
— Не выбирайте смиренный, — сказал он тихо. — Потом пишут, что семья приняла исход.
Ника посмотрела на него внимательно. В зоне спокойного ожидания незнакомые люди говорили шёпотом, как в лесу, где под каждым кустом сидит камера.
— А конструктивный?
— Там вы сами предлагаете, почему вам можно отказать. Только мягче.
— Чудесно. Остаётся благодарно-тревожный.
— Благодарность ставьте первой. Она как щит. Маленький, картонный, но другого не дают.
— Вы звучите как человек с опытом.
— Третья за два месяца.
— Дочь? — спросила Ника, кивнув на шапку.
— Алиса. Семь лет. Почечная линия. Должны были перевести в зелёный сектор, но после второй жалобы она потеряла место.
— Как потеряла?
— Очень аккуратно. Никто не сказал: «Мы наказали вас за жалобу». Написали: «В связи с выявленной нестабильностью семейного сопровождения требуется повторная оценка». Мы вернулись на три недели назад. В Республике даже месть ходит в бахилах.
Ника посмотрела на браслет Кира. Янтарный свет мигал спокойно, будто ничего личного.
— Значит, не подавать?
Мужчина потер переносицу.
— Если не подадите, напишут, что семья не использовала законный путь. Если подадите плохо, напишут, что семья риск. Если подадите хорошо, примут к наблюдению. Выбирайте, где меньше зубов.
— А где?
— Если бы я знал, моя дочь уже была бы дома.
Он пошёл к выходу. У двери сканер попросил подтвердить спокойствие.
Ника вернулась к терминалу и нажала «благодарно-тревожный». Экран одобрительно звякнул:
«Отличный выбор. Этот тон помогает сохранить уважение к системе и выразить мягкую обеспокоенность».
— Мягкую, — сказала Ника. — Конечно. У меня внутри мягко горит весь город.
Открылось поле обращения. Вверху стоял шаблон:
«Я, гражданка Ника Соль, подтверждаю, что не ставлю частную боль выше устойчивости общего распределения и прошу пересмотреть статус пациента Соль Кир с учётом дополнительных обстоятельств…»
Ника уставилась на первую строку. Частная боль. Будто боль ребёнка была шумом после десяти вечера. Будто её нужно было заранее извинить перед домом.
Она стёрла строку. Терминал подсветил поле красным:
«Удаление фразы базового доверия может снизить конструктивность обращения».
— Базовое доверие у нас сегодня с переломом. Лечите, если умеете.
Она начала писать сама: «Моему сыну Киру пять лет. У него есть медицинские показания к операции. Хирург подтвердил необходимость Сирвекты-9. Прошу предоставить препарат и операционное окно».
Текст был короткий, ясный, без благодарности за то, что ребёнка пока не вынесли в архив. Терминал вывел оценку: «Тон: напряжённый. Рекомендуется добавить признание ограниченности ресурсов».
Ника дописала: «Я понимаю, что ресурс ограничен».
«Рекомендуется подтвердить, что семья не претендует на преимущество перед другими пациентами».
Она стиснула зубы и добавила: «Я не прошу преимущества перед другими детьми». Это было правдой и не правдой. Она не хотела отнимать лекарство у чужого ребёнка. Она хотела, чтобы её собственный не умер из-за расчёта.
Следующая подсказка была хуже:
«Рекомендуется указать готовность принять решение комиссии».
— Нет, — сказала Ника.
Кир пошевелился.
— Что нет?
— Терминал хочет, чтобы я заранее пообещала быть хорошей девочкой.
— А ты хорошая?
— По обстоятельствам.
— Тогда не обещай. Потом придётся.
Ника улыбнулась и оставила поле пустым. Терминал обвёл строку красным, но пропустил дальше.
Следующий экран попросил подтвердить: «Частная боль семьи не должна ставить под угрозу устойчивость общего распределения». Без галочки апелляция не отправлялась. Ника долго держала палец над квадратом. Этот маленький квадрат и был всей Республикой: не проси, пока не признаешь, что просьба опасна.
Она нажала.
Потом второе подтверждение: «Опекун осознаёт, что некорректная публичная активность может ухудшить медицинский маршрут пациента». Публичная активность. Так называлось желание не хоронить сына молча.
Она нажала и это.
Терминал показал итоговый текст. Он уже не был её обращением. Он стал чужой смирной версией, где мать просила не спасти ребёнка, а рассмотреть возможность пока не считать его лишним. Внизу появилась кнопка: «Подать».
— Ты победила мебель? — спросил Кир.
— Нет. Договорилась о временном перемирии.
— А операция?
— Для операции надо победить мебель повыше.
— У них есть начальник?
— У мебели всегда есть начальник. И он обычно ещё более мебельный.
Она нажала «Подать». Экран погас, потом вспыхнул зелёным. Ника успела обрадоваться и тут же себя за это возненавидела. В больнице радость была как бесплатная конфета с мелким шрифтом.
«Апелляция принята к наблюдению».
Не к рассмотрению. Не к пересмотру. К наблюдению.
Ниже появилась новая строка:
«Профиль опекуна обновлён. Эмоциональная предсказуемость снижена. Вероятность нелояльной активности: умеренная».
Ника медленно выдохнула. Терминал сиял добротой. Только браслет Кира мигнул и выдал короткий янтарный сигнал.
— Мам?
— Всё нормально.
— Когда взрослые так говорят, значит, опять что-то ненормально.
— Ты опасно умный для больницы.
— Это лечится?
— Они попробуют, но мы не дадим.
К ним подошла сотрудница мягкого сопровождения в светлом жилете, с планшетом и выученной улыбкой.
— Гражданка Соль, ваша апелляция успешно включена в процесс наблюдения. Поздравляю с использованием законного механизма.
— Спасибо. Я всегда мечтала, чтобы мою панику приняли к наблюдению.
— Система отметила повышенную напряжённость формулировок. Мы можем предложить вам короткую сессию стабилизации.
— Мне нужен препарат для сына.
— Это медицинский вопрос.
— А я думала, мы в булочной.
Улыбка сотрудницы чуть просела.
— Эмоциональная устойчивость опекуна помогает ребёнку.
— А лекарство помогает ребёнку ещё лучше. Удивительно, правда?
— Я не уполномочена обсуждать распределение препаратов.
— Зато уполномочены обсуждать моё лицо.
— Ваше состояние является частью маршрута пациента.
На её планшете горела карточка: «Ника Соль. Опекун. Риск нелояльности: умеренный. Усилить мягкое сопровождение».
— Я правильно понимаю, что после апелляции вы будете сильнее за мной следить?
— Не за вами. За качеством среды вокруг пациента.
— Среда вокруг пациента сейчас хочет ударить кого-нибудь стулом.
— Фиксировать эту фразу?
— Лучше нет. Стул пока невиновен.
Кир тихо рассмеялся и тут же закашлялся. Ника наклонилась, поддержала его плечи. Кашель был короткий, но после него губы Кира побледнели.
— Вызовите врача, — сказала Ника.
— Приступ не достиг порога клинического вмешательства.
— Он ребёнок, а не порог.
— Сейчас подойдёт наблюдательный модуль.
— Мне нужен врач.
— Ваш запрос передан.
Ника знала, что это значит: запрос ушёл в мягкое болото. Она присела перед Киром.
— Дыши медленно. Будто нюхаешь суп и понял, что лучше не надо.
— Суп хуже киселя?
— Бывает такой суп, что кисель просит прощения.
Через минуту подъехал модуль с датчиком, приложился к руке Кира, пискнул и выдал: «Показатели в допустимом отклонении».
— Видите? — сказала сотрудница. — Состояние стабилизируется.
— Нет. Это машина не испугалась.
Сотрудница ушла, оставив на терминале уведомление: «Рекомендовано воздержаться от самостоятельных обращений в течение двух часов. Повторные апелляции могут усилить тревожность маршрута».
У маршрута, оказывается, тоже была тревожность.
Мужчина с розовой шапкой вернулся через боковой проход. Он увидел лицо Ники и всё понял.
— Приняли к наблюдению?
— Да.
— Сочувствую.
— Это ведь не рассмотрение?
— Нет. Это когда они смотрят, не станете ли вы проблемой быстрее, чем пациент ухудшится.
Он сел рядом.
— Меня зовут Егор.
— Ника.
— Знаю. У вас фамилия на экране всплывала.
— Ничего. Я сегодня тоже узнала о себе много нового. Например, что я умеренно нелояльна.
— Хороший уровень. Начальный.
— Что дальше?
— Сначала усилят сопровождение. Потом ограничат прямые разговоры с врачами. Потом предложат подписать принятие решения. Если начнёте шуметь, скажут, что ребёнку нужен более стабильный опекунский контур.
Ника медленно повернулась к нему.
— Это что значит?
— В тяжёлых случаях ребёнка могут временно перевести под медицинское представительство. Формально — для защиты от эмоционального давления семьи. Практически — мать убирают из решения.
— Они могут забрать у меня голос по его лечению?
— Если вы станете опасно неудобной — да. Не сразу. Аккуратно. С бумажками. Бумажки у них чистые, как совесть после стирки.
— Почему вы мне это говорите?
Егор разгладил шапку на колене.
— Потому что мне тоже кто-то сказал поздно. Я думал, законные способы складываются в силу. Оказалось, они складываются в мой профиль риска.
— А Алиса?
— Ждёт. Как все здесь. Только мы теперь ждём с опытом, а это ещё хуже.
Его номер загорелся серым, и он ушёл. Ника подумала, что больничный сектор похож на сказочный лес без деревьев: каждая крошка здесь становилась уликой.
Терминал позвал её.
«Гражданка Соль, подтвердите ознакомление с обновлённым профилем сопровождения».
На экране появились пункты. Язык системы обматывал её мягкой верёвкой.
«Опекун демонстрирует повышенную эмоциональную вовлечённость».
«Опекун склонен к конфликтной интерпретации административных сообщений».
«Опекун нуждается в поддержке принятия».
«Пациенту рекомендовано ограничение информационной нагрузки со стороны семьи».
— Конфликтная интерпретация, — сказала она. — Это когда тебя душат, а ты неправильно понимаешь объятия.
Она отказалась подписывать. Терминал не обиделся. Он написал: «Отказ от подтверждения также зафиксирован». Машина умела выигрывать и в случае «да», и в случае «нет».
Кир уснул ближе к полудню. Ника сидела рядом и не двигалась, пока у неё не затекла нога. Потом достала личный браслет. Связь с Артёмом была доступна, но помечена жёлтым значком: «Контакт с заинтересованным родственником может повлиять на маршрут пациента».
— Конечно, — прошептала она. — У нас теперь даже брат — погодное явление.
Она всё равно нажала вызов.
Артём ответил. На экране было его лицо из Службы: серый свет, усталость, сжатый рот.
— Ника, что случилось?
— Я подала апелляцию.
Он закрыл глаза на секунду.
— Что ответили?
— Принята к наблюдению.
— Чёрт.
— Не ругайся. Тебя услышит какой-нибудь нравственный принтер.
— Статус изменился?
— Мой. Теперь я умеренно нелояльна, эмоционально вовлечена и конфликтно интерпретирую административные сообщения. Последнее особенно обидно. Я их интерпретирую очень точно.
Артём молчал. Она видела, как он подбирает слова.
— Они усилили контроль? — спросил он.
— Да. И намекнули, что я могу вредить маршруту Кира. Артём, что это значит?
— Пока — сопровождение.
— А потом?
Он не ответил.
— Потом могут ограничить прямое участие опекуна, если сочтут среду нестабильной.
— То есть меня.
— Да.
Ника посмотрела на спящего Кира. Грузовик стоял рядом, будто охранял вход.
— Это твой мир, — сказала она тихо. — Объясни, как просить и не стать виноватой.
— Ника…
— Нет, ты объясни. Я нажала их кнопку. Выбрала их тон. Подтвердила, что моя частная боль не важнее их устойчивости. Не кричала, не била терминал, хотя терминал напрашивался. И что получила? Меня сделали риском. Как надо просить? На коленях? Через благодарность за будущие похороны?
— Я ищу протокол.
— А я сижу рядом с ребёнком, которому нужна операция. Протокол потом сам прибежит и извинится?
— Я нашёл связь со старыми отчётами.
— Какими отчётами?
Он посмотрел в сторону.
— Моими. По семейным рискам. Возможно, их использовали для детских медицинских веток.
Ника сначала не поняла. Потом поняла.
— Твоими?
— Я не знал, для чего их применят.
— Конечно. В Республике никто ничего не знает. Все держат ручку, пока бумага сама подписывается.
— Я пытаюсь исправить.
— Исправь. Только быстро.
Она нажала сброс, но остановилась.
— Артём, один отец сказал, что после жалобы его дочь потеряла место. У Кира браслет уже изменился. Если я сделаю ещё шаг, они могут отодвинуть меня от решения.
— Не делай пока ничего через официальный канал.
— Прекрасно. Законный путь оказался капканом, и теперь ты советуешь не наступать на соседний.
— Да.
— Честно хотя бы.
— Я найду другой вход.
— Найди не вход. Найди лекарство.
Она отключилась первой. Ей было стыдно за последнюю фразу, но стыд не отменял правды. Артём мог искать связи, протоколы, подписи и старые формулы. Ника видела только ребёнка, который спал слишком тихо.
Через минуту браслет Кира мигнул. На её личный экран пришло уведомление:
«В связи с апелляционной активностью опекуна и выявленной нестабильностью семейного сопровождения пациент Соль Кир переводится в режим усиленного наблюдения. Нерегламентированные контакты ограничены. Повторное медицинское окно подлежит пересчёту».
Ниже была строка без видимого заголовка, будто случайно оставшаяся в служебной разметке. Ника наклонилась ближе, прочитала и почувствовала, что в больничном лесу под ногами открылась ещё одна тропа — та самая, по которой выходят не обратно, а глубже.
«Объект пригоден для проверки переносимости отказа».
О проекте
О подписке
Другие проекты