окон. Мы выходим на аварийную лестницу, и я проползаю под первым пролетом, так, чтобы лестница закрывала меня. Тобиас садится рядом со мной, Питер – напротив нас, поджав колени к груди.
Я пытаюсь перевести дыхание и успокоиться, но это нелегко. Я была мертва, а потом ожила. Почему? Благодаря Питеру?
Я гляжу на него. Он сохраняет невинный вид, несмотря на то, что сделал все, чтобы доказать, что не невинен. Его сверкающие черные волосы лежат гладко, будто он и не летел сломя голову больше мили. Круглые глаза оглядывают лестницу, а затем останавливаются на мне.
– Ну? – спрашивает он. – Что ты на меня так смотришь?
– Как ты это сделал?
– Ничего сложного, – замечает он. – Взял парализующую сыворотку, подкрасил в лиловый, подменил смертельную. Подменил провод, идущий в кардиомонитор от твоего сердца, на пустой. С кардиомонитором оказалось труднее. Пришлось позвать на помощь кое-каких эрудитов с оборудованием – пультом дистанционного управления и прочей хренью. Если начну объяснять, ты не поймешь.
– Но зачем? – спрашиваю. – Ты хотел, чтобы я умерла. Что изменилось?
Он сжимает губы, но не отворачивается. Потом открывает рот, раздумывая, и отвечает.
– Не люблю быть в долгу ни у кого. О’кей? От мысли о том, что я тебе чем-то обязан, меня тошнило. Я просыпался по ночам с ощущением, что меня вот-вот вырвет. В долгу у Сухаря? Совершенная чушь. Я не смог этого вытерпеть.
– О чем ты говоришь? Где ты мне задолжал?
Он закатывает глаза.
– В Товариществе. Кто-то стрелял в меня. Пуля шла на уровне головы. Могла попасть мне прямо между глаз. Ты оттолкнула меня в сторону. До этого мы были в расчете – я едва не убил тебя во время инициации, ты едва не убила меня во время симуляции. На равных, так? А после того…
– Ты чокнутый, – говорит Тобиас. – Так нельзя жить в этом мире… когда каждый все считает.
– Разве? – спрашивает Питер, приподнимая брови. – Я не знаю, в