Глава 2. Фасад с трещиной

18 апреля, пятница. 19:02.

Театр «Меркьюри» вырастал из темноты, как океанский лайнер, выброшенный на берег Манхэттена.

Винсент свернул с Седьмой авеню на Сорок пятую улицу и на мгновение остановился. Он не был здесь лет двадцать — с тех пор, как Кэтрин водила его на «Призрака оперы» в девяносто седьмом. Тогда он уснул во втором акте, а она дулась на него всю дорогу домой. Теперь он не мог вспомнить ни одной ноты из мюзикла, зато помнил запах её духов — что-то с жасмином — и то, как она сказала, выходя из такси: «Ты совсем не умеешь отдыхать, Винс. Ты даже в театре кого-то высматриваешь.»

Он действительно высматривал. Привычка. Тогда — просто паранойя. Теперь — способ существования.

«Меркьюри» занимал почти полквартала. Десять этажей тёмного кирпича, увенчанные куполом, который когда-то был медным, а теперь позеленел от времени. Фасад украшали барельефы: музы, смотревшие вниз пустыми глазницами — время стёрло зрачки. Над центральным входом — массивный козырёк из кованого железа с буквой «М», увитой бронзовыми виноградными лозами. Три арочные двери, каждая высотой в два человеческих роста, были распахнуты настежь.

Сорок пятая улица бурлила. Такси высаживали пассажиров, мужчины в смокингах поправляли бабочки, женщины кутались в меха, хотя вечер был не по-апрельски тёплым. Вдоль тротуара выстроились лимузины — чёрные, приземистые, с тонированными стёклами. Где-то лаяла полицейская собака — в толпе мелькнули патрульные, и Винсент машинально отметил: усиление. Значит, ждут кого-то важного. Конгрессмен? Судья? Он ещё не знал, что в первом ряду будут оба.

У дверей театра толпились журналисты. Вспышки камер рвали темноту на клочки. К микрофонам жались телевизионщики — Винсент узнал логотип NY1 и ещё какого-то местного канала. В воздухе висел гул десятков голосов, смешанный с запахом дорогого табака, выхлопных газов и духов на масляной основе.

Он прошёл сквозь толпу, как нож сквозь масло. Люди расступались перед ним неосознанно — то ли из-за роста (метр восемьдесят семь, плечи ещё держали форму), то ли из-за взгляда, который за пятнадцать лет одиночества приобрёл какое-то почти физическое свойство. Взгляд, который говорил: я здесь не для того, чтобы развлекаться.

Билетёрша у центрального входа — полная женщина лет шестидесяти в бордовой ливрее с золотыми эполетами — преградила ему путь.

— Билет, сэр.

— Его должны были оставить на кассе. Фамилия Кросс.

Она сверилась с планшетом — бумажным, не электронным, что удивило Винсента: театр явно не тратился на технологии. Палец с аляповатым золотым кольцом скользнул по списку фамилий.

— Кросс... Да, вот. Девятое место, первый ряд. — Она подняла глаза, и в них мелькнуло что-то странное. Не узнавание — скорее, любопытство. — Вам повезло. Это лучшие места в зале. Синтия Блэквуд лично утверждала список.

— Список?

— Приглашённых гостей первого ряда. Только по её одобрению. — Женщина протянула ему билет — плотный картон кремового цвета с золотым тиснением. — Проходите. Гардероб направо. Шампанское в фойе перед началом. Второй звонок через пятнадцать минут.

Винсент взял билет.

Тот был тяжёлым — не как обычная бумажка из кассы, а как старая визитная карточка из тех, что заказывают в дорогих типографиях. По краю шла тонкая золотая рамка. В центре — название театра, дата, время начала: 19:30. И номер места: Ряд 1, Место 9.

Ниже — приписка от руки, синими чернилами, размашистым женским почерком:

«Девятый пришёл. Спектакль начинается.»

Винсент замер.

— Кто это написал? — спросил он, поднимая билет.

Билетёрша наклонилась, прищурилась.

— Понятия не имею. Билеты запечатывают в конверты. Я только выдаю.

— Кто запечатывает?

— Администратор. Мисс Шепард.

Внутри у Винсента всё сжалось. Лора Шепард. Та, что звонила. Та, что сказала не приходить. Та, чей голос оборвался на полуслове.

— Где она?

— Не знаю, сэр. Я не видела её с обеда. Может, в зале, может, за кулисами. У нас сегодня аншлаг, сами понимаете. Все носятся как угорелые.

— Найдите её.

Женщина растерянно заморгала.

— Сэр, я...

— Найдите её, — повторил Винсент тихо, но так, что билетёрша вдруг поняла: перед ней не просто гость. Она кивнула и торопливо засеменила куда-то вглубь фойе.

Винсент остался у входа, сжимая билет в кулаке.

Девятый пришёл. Спектакль начинается.

Кто-то ждал его. Кто-то знал, что он будет здесь. И этот кто-то хотел, чтобы он знал: он — часть представления.

Он сдал пальто в гардероб и вошёл в фойе.

Пространство подавляло. Потолок уходил вверх на три этажа — точнее, уходил бы, если бы его не закрывал гигантский купол, расписанный фресками в стиле ар-деко. Обнажённые фигуры, увитые виноградными лозами, тянули руки к центру, где сияла хрустальная люстра размером с небольшой автомобиль. Свет преломлялся в подвесках, разбрасывая по стенам радужные зайчики.

Пол был выложен мраморной мозаикой — шахматная доска из белых и чёрных плит, стёртых тысячами ног. Вдоль стен стояли диваны, обитые потрескавшимся красным бархатом. Пахло пылью, воском для полов и чем-то ещё — сладковатым, почти тошнотворным, как застоявшиеся духи в комнате покойника.

Публика была под стать театру — старая нью-йоркская аристократия пополам с новой: банкиры, адвокаты, люди, чьи лица Винсент видел на страницах деловых газет. Они держали бокалы с шампанским и разговаривали вполголоса. Женщины сверкали бриллиантами, мужчины — дорогими запонками. Смокингов было больше, чем пиджаков.

Винсент в своём старом сером костюме чувствовал себя чужаком. Что, впрочем, было привычно.

Он взял бокал с подноса проходящего официанта — скорее для маскировки, чем из желания выпить — и медленно двинулся вдоль стены, изучая толпу.

В углу, под золочёной аркой, ведущей к ложе бенуара, стояла группа людей. Винсент сразу определил центр тяжести.

Синтия Блэквуд.

Она выглядела именно так, как на фотографиях, которые он изучал пятнадцать лет назад, когда вёл расследование. Высокая, сухая, с лицом хищной птицы — острые скулы, тонкий нос с горбинкой, глаза цвета оружейной стали. Ей было за шестьдесят, но пластическая хирургия поработала на совесть — кожа была натянута так туго, что лицо, казалось, вот-вот треснет. Она носила чёрное платье с высоким воротником — почти траурное — и единственное украшение: нитку жемчуга, каждая жемчужина размером с виноградину.

Рядом с ней стоял мужчина лет сорока пяти, одетый в идеально сидящий смокинг. Лицо было смутно знакомым — Винсент напряг память и вспомнил: конгрессмен Маркус Шоу. Тот самый, что два месяца назад объявил о выдвижении в мэры. Широкоплечий, с квадратной челюстью и улыбкой, которая не доходила до глаз. Он держал Блэквуд под локоть и что-то нашёптывал ей на ухо. Она слушала с выражением вежливой скуки.

Чуть поодаль, прислонившись к колонне, стоял ещё один человек, и он сразу привлёк внимание Винсента.

Не потому, что был выше или заметнее остальных — напротив, он был невысок, сутул, с впалой грудью. Но в его позе было что-то, что Винсент распознал мгновенно: поза человека, который наблюдает. Не участвует. Наблюдает.

Мужчине было около шестидесяти. Он носил сутану священника — чёрную, без единого пятнышка, с белым колораткой. Лицо худое, аскетичное, с глубокими складками вокруг рта. Волосы седые, зачёсанные назад. Глаза тёмные и неподвижные, как у рептилии.

Он не пил шампанское. Он просто стоял и смотрел на толпу — так же, как Винсент.

Взгляды их встретились. Священник чуть наклонил голову, словно узнавая, потом отвёл глаза. Но Винсент успел заметить: в этом взгляде не было ни тепла, ни смущения. Только расчёт.

— Отец Габриэль, — произнёс кто-то рядом.

Винсент обернулся. Рядом с ним стоял пожилой мужчина в потёртом смокинге, с бокалом в руке. Лицо — морщинистое, усталое, с сеткой лопнувших капилляров на носу. Похоже, он был из тех завсегдатаев, что приходят на премьеры не ради пьесы, а ради бесплатного шампанского.

— Прошу прощения?

— Священник, — мужчина кивнул в сторону колонны. — Отец Габриэль. Говорят, у него фонд по всей Африке. Приюты, больницы. Святой человек. Блэквуд его обожает. Говорят, он её духовник.

Винсент снова посмотрел на священника. Духовник. Это многое объясняло — и ничего не объясняло одновременно. Люди такого масштаба, как Блэквуд, не выбирают духовников случайно. Они выбирают тех, кто может быть полезен. А человек, построивший империю благотворительности, знает о деньгах столько же, сколько о душах. Возможно, больше.

— А вы? — спросил Винсент, поворачиваясь к собеседнику. — Вы кто?

— Генри Стил, — мужчина протянул руку. Ладонь была влажной и вялой. — Театральный критик. Times.

Винсент пожал руку и тут же отпустил.

— Вы, должно быть, ждёте сенсации?

— Я жду, когда Вейл опозорится, — усмехнулся Стил. — Третий год обещает шедевр. Первый акт его последней пьесы я уснул на пятнадцатой минуте и честно написал об этом в рецензии. Теперь он грозится меня засудить.

— Он здесь?

— Вейл? — Стил обвёл фойе рукой. — Где-то. Он всегда прячется перед премьерой. Говорят, пьёт в гримёрке. Или молится. Или и то и другое. Трудный человек. Гений, конечно, но трудный.

— Гении обычно такие.

— Вы его знаете?

— Нет, — сказал Винсент. — Я здесь впервые.

Стил прищурился, разглядывая его.

— Вы не похожи на театрала, мистер...

— Кросс.

— Мистер Кросс. Вы похожи на полицейского.

— Бывшего.

Стил понимающе кивнул — слишком быстро, слишком охотно, как человек, который коллекционирует сплетни.

— А, — сказал он. — Вы тот самый. Я читал о вас. Давно, правда. Очень давно.

Винсент ничего не ответил. Ему не хотелось обсуждать свою историю с театральным критиком, у которого глаза горели профессиональным интересом к чужой драме.

Стил хотел добавить что-то ещё, но его перебил гулкий звон колокольчика.

Второй звонок.

Толпа зашевелилась, потекла к дверям в зрительный зал. Официанты засуетились, собирая недопитые бокалы. Где-то за кулисами гулко хлопнула дверь — звук разнёсся по фойе, как выстрел.

Винсент допил шампанское одним глотком и поставил бокал на поднос.

— Приятного вечера, мистер Кросс, — сказал Стил, отступая в толпу. — Надеюсь, пьеса вам понравится.

— Я тоже надеюсь, — сказал Винсент, хотя знал, что этого не случится.

Двери в зал были высокими, обитыми красным бархатом. По бокам стояли капельдинеры — двое юношей в ливреях, похожих на ту, что носила билетёрша. Они проверяли билеты и указывали места с той особой, чуть презрительной вежливостью, которую вырабатывают только люди, работающие в дорогих театрах.

Винсент протянул свой билет. Капельдинер — молодой, с прыщавым лицом и слишком длинными рукавами — взглянул на номер места и заметно выпрямился.

— Первый ряд, сэр. Прошу за мной.

Они спустились по проходу. Зал «Меркьюри» был огромен: три яруса, обитые красным бархатом, ряды кресел, уходящие в темноту. Над головой нависала люстра — уменьшенная копия той, что висела в фойе. Сцена была закрыта тяжёлым занавесом цвета запёкшейся крови. По занавесу шла золотая вышивка — маски, лиры, виноградные лозы, сплетающиеся в сложный узор.

Первый ряд располагался так близко к сцене, что можно было коснуться рампы, вытянув руку. Десять кресел — широких, обитых тёмно-красным плюшем, с высокими спинками и золочёными подлокотниками. Каждое кресло — почти трон.

Семь из них уже были заняты.

Винсент шёл вдоль ряда, отмечая лица. Вот Синтия Блэквуд — уже сидит, прямая как штык, положив руки на подлокотники. Вот священник — Отец Габриэль — занял крайнее левое место, кресло номер один. Дальше — судья Малкольм Рид, седовласый мужчина с лицом, похожим на маску римского сенатора. Дальше — молодая женщина ослепительной красоты в алом платье (Ева Морроу, актриса; Винсент узнал её по обложке Vanity Fair, которую видел в супермаркете). Рядом с ней — пустое кресло, пятое по счёту. Кресло драматурга. Джулиан Вейл ещё не вышел.

Шестое кресло занимал Стил — он кивнул Винсенту с улыбкой заговорщика. Седьмое — конгрессмен Шоу, который, усевшись, сразу достал телефон и что-то печатал, пряча экран от соседей.

Восьмое место занимала пожилая женщина в жемчугах и сером платье — Лилиан Коул. Она сидела неподвижно, положив на колени маленькую сумочку из крокодиловой кожи, и смотрела прямо перед собой. Лицо — фарфоровое, бесстрастное, с той особой отстранённостью, которую дают либо очень большие деньги, либо очень большая утрата.

Девятое кресло — его.

Винсент остановился перед ним. На сиденье лежала программка — плотный буклет с надписью «Реквием по мечте». Он взял её, сел.

Кресло было мягким и пахло старой кожей.

Десятое место — рядом, справа от него — пустовало.

Винсент оглянулся. Зал заполнялся, но никто не шёл к десятому креслу. На его подлокотнике лежала ещё одна программка — такая же, как у всех. Винсент наклонился и прочитал имя, написанное на ней от руки:

Лора Шепард.

У него перехватило дыхание. Десятое место. Место, которого не должно было быть в списке. Место, о котором она говорила в последнем звонке.

Он поднял программку. Под ней лежал маленький свёрнутый листок бумаги — жёлтый, вырванный из блокнота.

Винсент развернул его.

Почерк был торопливый, буквы прыгали:

«Не верьте никому в этом ряду. Один из них уже убил меня. Осталось девять. Вы — следующий. Простите.»

Он сжал записку в кулаке.

Свет в зале начал гаснуть. Занавес дрогнул. Где-то в оркестровой яме скрипач провёл смычком по струнам — звук поднялся к потолку и растаял в темноте.

Третий звонок.

Спектакль начинался.