ШТАТНЫЙ РЕЖИМ

Сцена 1. Утро

Вера как всегда проснулась раньше остальных.

Не от звука, здесь их почти не было, если не считать чужого дыхания за фанерной перегородкой и редкого кашля старика из дальнего угла. Она просыпалась от тишины, от её утренней плотности, когда бункер ещё не набрал дневного шума, и можно было лежать, глядя в потолок, ни о чём не думая. Просто существовать, пока не надо выходить.

Потолок был бетонным, серым. С длинной трещиной от угла к неровной вентиляционной решётке, с тремя ответвлениями в правой части. Вера знала её наизусть.

Она встала.

Движения привычные, экономные, сесть, нащупать ботинки, не поднимаясь с матраса, зашнуровать без рывков. За перегородкой кто-то перевернулся во сне, скрипнул матрас. Вера не обернулась. Надела куртку, взяла сумку и два пластиковых контейнера для воды.

В общем коридоре люди спали вдоль стен, кто на матрасах, кто прямо на бетоне, подложив под голову свёрнутую одежду. Вера шла между ними, не задевая, ориентируясь в темноте по памяти. Три года одним и тем же маршрутом, тело уже знало инстинктивно.

У внешней двери она остановилась.

Железная, тяжёлая, с рассохшимся уплотнителем по периметру. Она положила руку на ручку и подождала. Этот ритуал никто не придумывал и нигде не записывал, он появился сам, у тех, кто выживал достаточно долго. Остановиться, выровнять дыхание, проверить себя, нет ли в теле той напряжённости, которую система считывала раньше, чем её осознавал сам человек. Скорость пульса, мышечный тонус, характер готовящегося движения, всё это было входными данными. Вера знала это лучше, чем кто-либо в бункере.

Она писала этот блок сама.

Дверь открылась медленно. Вера встала на пороге, подняла правую руку ладонью вперёд. Этот жест ничего не значил для людей и значил всё для роя. Я здесь. Я в поле зрения. Я не создаю угрозы.

Дрон среагировал через секунду.

Патрульный небольшой, четырёхпропеллерный, с тупым рылом сенсорного блока снизился до фиксированной дистанции в два метра и завис. Красный огонёк мигнул дважды. Лазерный луч быстро прошёлся по её фигуре снизу вверх. Огонёк сменился зелёным. Дрон поднялся и полетел вдоль улицы, покачиваясь в потоке утреннего воздуха.

Вера опустила руку и вышла.

Гул низкий, ровный, постоянный накрыл сразу. Три года назад он заставлял что-то сжиматься где-то в животе. Теперь она его почти не замечала.

Улица встретила пустотой.

Когда-то здесь был обычный городской квартал с пятиэтажками, с аптекой на углу, продуктовый с выцветшей вывеской, детская площадка за невысоким забором. Всё это никуда не делось. Дома стояли, вывески висели. Только людей не было, и эта пустота была не разрушением, а чем-то другим. Возможно, порядком, из которого вынули содержимое.

Крупный мусор был сдвинут к краям, чтоб освободить проходы. Рой начал делать это несколько месяцев назад сам без команды в рамках алгоритма оптимизации патрулируемого пространства. Люди в бункере обсуждали шёпотом. Одни со страхом, другие с тем тихим уважением к силе, которую не понимают, но от которой зависят. Вера не обсуждала.

Она знала, откуда это.

Цистерна стояла в ста метрах от входа и представляла собой большой промышленный бак, подключённый к ливневой системе ещё в первую зиму. Вода жёсткая с привкусом железа, но чистая. Вера шла ровным шагом, руки держала в поле видимости. Над ней менялись дроны, один отставал, следующий подхватывал. Она давно перестала на них смотреть.

У цистерны она открутила крышку контейнера и начала набирать воду. Журчание. Запах ржавчины. Через квартал рой сгустился над чем-то, гул усилился на несколько секунд, потом разлетелся. Она не обернулась. Знала, что если бы это касалось её, огонёк уже был бы красным.

Она подняла взгляд.

На перекрёстке, метрах в сорока, висел крупный дрон ретрансляторного класса с широким корпусом и длинными антеннами по бокам. Медленно вращал сенсорным блоком. Вера смотрела на него дольше, чем нужно.

Она знала этот класс. Знала, какой модуль отвечает за координацию роя в радиусе трёхсот метров. Знала, что через него проходит протокол, который она писала в двадцать третьем году в переговорной, с видом на залив, под хороший кофе, в полной уверенности, что делает что-то правильное.

Контейнер был полон. Она завинтила крышку.

Под рёбрами шевельнулось что-то тупое. Она взяла сумку, выпрямилась. Посмотрела на дрон последний раз.

Он вращал сенсорным блоком ровно без сбоев.

Она пошла обратно.

Сцена 2. Бункер вечером

Вера вернулась, когда плёнка на окне перестала светиться.

Часов почти ни у кого не осталось, время теперь считали так, если плёнка светится, значит, день, нет, уже вечер и скоро ужин, скоро самое напряжённое время суток. Она поставила контейнеры у входа и прислонилась к косяку.

Комната была большой по меркам бункера, это бывший складской отсек, метров тридцать с низким потолком и колонной посередине. Человек двадцать, не больше. Пахло варёной крупой, сырой одеждой, чужим потом и той кислой ноткой, что оседает на стенах, когда много людей живут без нормальной вентиляции. Этот запах Вера перестала замечать ещё в первый год.

У дальней стены на единственном стуле со спинкой сидел Николай Фёдорович. На вид ему уже под семьдесят, может больше. Прямая спина, руки сложены на коленях. Взгляд зафиксирован в одной точке на трещине в штукатурке, над вторым стеллажом. Вера однажды проследила, куда именно он смотрит, но там ничего не было, обычная трещина. Но он смотрел туда каждый вечер с такой сосредоточенностью, словно там что-то важное. Большой палец правой руки медленно тёр костяшку указательного, одно и то же движение, снова и снова.

Ближе к колонне Нина устроила урок для двоих детей, мальчика и девочки лет шести-семи, которые сидели на перевёрнутых вёдрах. На коленях у Нины лежала толстая книга о руководстве по эксплуатации промышленного компрессора. Буквы складываются в слова одинаково, что бы в них ни было написано. Мальчик читал по слогам тихо и старательно. Девочка смотрела не в книгу, в на лицо Нины, проверяя по нему, правильно ли.

В углу отдельно ели двое мужчин. Пришли три недели назад с востока. Держались особняком, говорили мало. Смотрели внимательно, но не враждебно, скорее, с осторожностью не решив ещё, можно ли здесь расслабиться.

Вера взяла контейнеры и пошла к стеллажу.

Тихий разговор, чьё-то движение у котла, скрип матраса за перегородкой. Обычный вечер. Напряжение здесь давно перестало быть событием, оно стало свойством воздуха, как запах и как холод от двери.

Потом кто-то кого-то задел.

У котла там, где народу больше всего. Мужчина протиснулся сквозь очередь, плечом толкнул другого. Тот качнулся, кружка наклонилась, бульон немного плеснулся на рукав.

Оба замерли.

- Осторожнее, - сказал тот, что расплескал. Негромко, без извиняющейся интонации.

- Тесно, - ответил первый, не оборачиваясь.

- Обернись, когда разговариваешь.

Первый обернулся. Они посмотрели друг на друга несколько секунд. Этого хватило, чтобы всё в комнате стало чуть тише.

- Ты из роевиков, - сказал тот, что расплескал.

- И что?

- И то. Вам за стеной хорошо. Рой охраняет, рой убирает, рой решает. А что рой убьёт нас раньше любого мародёра, это вас не касается.

- Без роя мародёры убили бы нас год назад. - Голос стал жёстче. - Тебя в том числе.

- Твой рой убил…

- Хватит.

Первый шагнул вперёд не к человеку, от напряжения, от того что слова уже кончились и осталось только это движение. Кружка в его руке дёрнулась. Кто-то рядом отступил назад. Нина закрыла книгу.

- Достаточно.

Голос был негромким. Его почти нельзя было выделить из тишины, и именно поэтому его услышали все.

Максим встал.

Сидел у колонны, Вера не заметила его раньше, хотя не должна была пропустить. Он умел занимать пространство так, что взгляд его не цеплял, пока он сам не хотел. Крупный, не накачанный, но основательный от природы. На вид лет тридцать семь, может сорок. Лицо спокойное не безразличное, словно что-то важно потерял и уже больше не чего бояться.

Перед тем как заговорить, он на секунду закрыл глаза. Быстро, почти незаметно. Как будто что-то сверил внутри.

- Вас слышно снаружи, - сказал он. - Резкие голоса, резкие движения. Система не разбирает слов.

Первый мужчина опустил взгляд на кружку в своей руке. Медленно отступил на шаг. Второй взял свою порцию и ушёл к стене. Больше никто ничего не сказал.

Максим сел.

Никакой должности, никакого права, выданного кем-то сверху. Он напомнил о системе, которая сделала остальное. Вера смотрела на него и думала, что вот человек, который нашёл, как жить с этим. Не принял, а использовал. Разница тонкая, но она была.

Она отвернулась к стеллажу.

И почувствовала взгляд.

Обернулась не резко. Максим смотрел на неё через всю комнату, взгляд спокойный, он кивнул ей едва заметно.

Вера ответила тем же. Отвела взгляд первой.

За колонной Нина снова открыла компрессорное руководство. Мальчик продолжил читать по слогам. Николай Фёдорович сидел у стены и тёр костяшку большим пальцем снова и снова в том же ритме.

Вера взяла свою порцию и нашла место подальше от котла. Между ней и Максимом было три года молчания и один незаданный вопрос, который рано или поздно кто-то из них произнесёт вслух.

Скорее всего, не она.

Сцена 3. Протокол

Утро выдалось ровным.

Гул роя был без всплесков, и за три года люди научились различать его оттенки так же, как моряки читают море, если ровный, значит, ничего и можно выйти.

Двор был небольшим, пятачок между торцом здания и бетонным забором, метров двадцать в длину. Когда-то здесь стояли машины. Теперь ровная асфальтированная площадка с выцветшей разметкой и натянутая поперёк верёвка. Не препятствие, а граница. Её натянули ещё в первую осень, означает, что до верёвки можно, за верёвку не надо. Никто не объяснял детям формул классификации траекторий. Просто не надо. Дети приняли это как любое правило, смысл которого не понимают, но чувствуют по тому, как взрослые его произносят.

Серёжа правило знал.

Ему было восемь лет или около того, в бункере мало кто следил за датами достаточно точно. Небольшой, шустренький, с неугомонной энергией, которая у некоторых детей не кончается даже когда деваться некуда. Он носился по двору уже час. Мяч у него был старый, потёртый, с одним вмятым боком, отчего летел всегда чуть непредсказуемо. Серёжа это знал и учитывал, уворачивался, подстраивался. Рядом возился мальчик помладше, лет пяти, неловко пинавший мяч в основном мимо.

У стены, на перевёрнутом ящике, сидела Катя мать Серёжи. Лет тридцать пять, с настороженным выражением лица. Она смотрела на сына и время от времени говорила: «Серёж, не так быстро». Или: «Серёжа, не к верёвке». Он каждый раз кивал и через минуту снова набирал скорость.

Вера сидела чуть поодаль на выступе фундамента. Вышла без цели, ради того чтоб подышать воздухом, который снаружи переносился легче, хотя был тем же самым.

Она смотрела на детей и думала, что это почти нормально игра в мяч, утреннее солнце сквозь облака, мать на ящике. Почти. Это слово она в последнее время замечала за собой слишком часто, и всякий раз оно обозначало одно и то же, это расстояние между тем, что есть, и тем, что было.

Нина вышла позже с книгой под мышкой. Кивнула Вере, устроилась рядом.

- Хороший день, - сказала она.

Вера посмотрела на серое небо.

- Да, - согласилась она.

Серёжа снова ударил по мячу. Тот полетел по дуге с непредсказуемым вращением из-за вмятины, слишком высоко, уходя вправо. Катя подняла голову. Серёжа уже бежал туда, куда мяч должен был приземлиться.

Конец ознакомительного фрагмента.