Возле умывальника, прижавшись спиной к стене, стоял Димон, бледный словно мел. На него медленно шёл тот самый амбал, который, получается, не зря показался мне подозрительным. В правой руке у него блеснуло узкое лезвие финского ножа. Раздумывать было некогда, обратный отсчёт исчислялся даже не в секундах, а в их составляющих.

– Эй! – громко крикнул я. – Тушите свет!

– Чево? – обернулся в мою сторону киллер, и на мгновение в его хищно прищуренных бесцветных глазах мелькнуло недоумение.

Именно это мгновение и сыграло решающую роль в судьбе Димона. Воспользовавшись замешательством нападавшего, я с разворота, что было силы, двинул кулаком, целясь в подбритый висок, но в последний момент амбал сумел уйти от смертельного удара, и я услышал, как хрустнула моя кость, разбив надбровную дугу противника. Его отбросило влево, и финка выпала, металлически звякнув об выложенный турецкой плиткой пол, а незадачливый владелец холодного оружия стал медленно по стене заваливаться набок и, наконец, рухнул к моим ногам.

Рассечённая бровь рваным краем накрыла глаз поверженного бандита, обнажив желтоватую кость черепа. Из открытой раны хлестала, заливая всё вокруг, алая кровь.

– Валим отсюда, – крикнул я Димону, скрипя зубами от нестерпимой боли в повреждённой кисти, – в зал не заходи, там второй бык на подстраховке. Бери девок и вещи и сразу на улицу, я тачку пока зафрахтую.

Я впихнул Димону два номерка – свой и Ксении – и выскочил из заведения.

Нам повезло. Спасительный огонёк такси не заставил себя долго ждать, и через минуту-две мы в полном составе сидели в белой «Волге» – я с девчонками сзади, а Димон с моей дублёнкой и шапкой из чернобурки рядом с таксистом.

– Давай в Мотовилиху, – приказал я, и машина рванула с места.

– Вы чё, больные, – Инга не понимала, что происходит и водила мутным взором по сторонам, ожидая каких-либо комментариев. – Зачем нам в Мотовилиху, если сидели как бы супер?

– Всё ништяк, – успокоил её Димон. – Егор сам разрулит, не встревай.

Заметив телефонную будку, я попросил водителя притормозить и, опять выскочив раздетым на мороз, позвонил по «03» и сообщил о раненом человеке в ресторане «Старый Город». И сразу – будто камень с души свалился: не хотелось казнить себя за то, что оставил кого-то в беспомощном состоянии.

Заехав в первые попавшиеся дворы пятиэтажек, я отпустил такси, и мы пешком (девушки плелись в хвосте) двинулись наугад куда-то в неведомую сторону.

– Здорово ты ему хлебосос расквасил… С одного удара, – попытался выразить своё уважение Димон. – Где научился?

– В Афганистане, – я не расположен был к разговору – сильно болела сломанная рука.

– Егор, что случилось? – встревожено окликнула меня Ксения.

Я обернулся и, с трудом превозмогая боль, растянул непослушный рот в кривой улыбке:

– Не бери в голову, Ксюш, Димон стрелку неудачно забил, пришлось указатель срочно поменять.

– Насчёт стрелки я соврал, – признался парень, – хотел с вами на халяву позависать.

– Как же они тебя вычислили? – задал я риторический вопрос.

– Я же говорю – отморозки, – встрепенулся Димон, – дёргать надо из Перми, пока трамваи ходят.

Пройдя шагов сто по слабо освещённым закоулкам, мы вышли на широкую пустынную улицу. Остановившись под фонарём, я взглянул на правую кисть и поморщился – её раздуло, как баскетбольный мяч, а выбитый сустав превратился в глубокую ямку. С трудом достав из заднего кармана брюк носовой платок, я с помощью собственных зубов туго затянул им больное место, стараясь зафиксировать перелом.

Откуда ни возьмись, выехал ушастый «запорожец» и, проезжая мимо, сбросил газ. В приоткрытую дверь высунулся худощавый дедок и бодро предложил за «недорого» доставить нас «хоть на край света».

– Туда мы сами как-нибудь доберёмся, – заявил я, – ты, отец, лучше подбрось нас до гостиницы «Центральная». Сотни хватит?

– За сотню, к примеру, могу оба раза туда и обратно, – обрадовался старик. – Уже и праздник на носу, а пенсию дадут, кажись, теперь только опосля милленима, как в худшем случае.

Через час, попутно затарившись выпивкой и закуской, мы поднимались по гостиничной лестнице в мой номер.

7

Требующее капитального ремонта здание приглянулось не только мне. На некоторых дверях красовались таблички с названиями различных фирм, среди которых выделялись: организация, торгующая шенгенскими визами, и резиденция регионального представителя Президента России с лаконичной ссылкой на время приёма. А моё жилище представляло собой пару комнат с давно пришедшей в негодность мебелью и допотопным телефоном на покосившейся тумбочке из клеёных опилок. Правда, имелся ещё доисторический телевизор и санузел с пожелтевшей от времени ванной и косо стоящим лопнувшим унитазом.

Так что в целом жить было можно.

– Я же говорю – не фонтан, – Ксения критически осмотрела номер и вывалила из целлофанового пакета на раздвижной стол купленные по дороге продукты. – Тарелок, естественно, тоже нет?

– Почему, – засуетился я, показывая своё гостеприимство, – вот, в тумбочке целых две штуки имеются.

Из двух чайных блюдец, которые я извлёк на божий свет, одно оказалось с отколотым краем и глубокой трещиной поперёк, а ко дну второго намертво присохли сигаретные окурки с изжёванными оранжевыми фильтрами. Добавив к блюдцам два тусклых стакана с позолоченными ободками, Ксения всучила «сервиз» Димону и командировала его в ванную мыть посуду.

– Как знал, – сказал я и полез за пластиковыми стаканчиками в полированный шкаф, куда Ксения успела заботливо пристроить на алюминиевой проволочной вешалке мою дублёнку, – а из стеклянных запивать будем.

Наконец уселись за накрытый стол: мы с Ксенией на небрежно застеленной протёртым до основы пледом софе, Димон с Ингой с противоположной стороны на стульях. То, что не уместилось в тарелки, украсило застолье живописными горками на розовых салфетках.

– За продолжение банкета, – сказал я, стараясь подавить боль в правой руке, а левой чокаясь с гостями.

– С тобой не соскучишься, – поддержала тост Ксения, – непредсказуем, как перепады температуры в теплоцентрали.

Вилок тоже было две, поэтому стали закусывать по кругу, более-менее соблюдая очерёдность.

Местный телеканал транслировал праздничный концерт из Кремля с участием поп-звёзд и прочих знаменитостей.

– У тебя чё, вместо руки как бы матрёшка? – пьяно засмеялась Инга, когда я неловко выронил вилку, перешедшую мне по эстафете.

– Ого! – ахнула Ксения. – А я как-то внимания не обратила. Что с тобой?

– Упал, – отмахнулся я, но девушка уже бережно разматывала платок.

– Да тут посинело всё аж до фиолетового, – ужаснулась она, – в больницу надо.

– Можно как бы мочой, – посоветовала Инга, – кто писить хочет?

– Можно и мочой, – согласилась Ксения, – или детской, или чтоб девушка ни разу никого не рожала.

– Ты чё, – вскинулась Инга, – я как бы стесняюсь.

В конце концов её усадили на унитаз, а я, притулившись возле на корточках, сунул вниз свою руку. Инга хихикала, всё время сжимала ноги и тянула на бёдра тёплые коричневые колготки. Ксения контролировала процесс, а Димон нетерпеливо заглядывал в приоткрытую дверь санузла.

– Ну, – поторапливала подругу Ксения, – чего расселась, как клуша, мочись уже.

– Я щекотки боюсь, – оправдывалась та, – давайте выпьем ещё, а я как бы запью соком, тогда должно получиться.

Димон тут же подал всё необходимое, и мы, не прерывая лечения, опрокинули «за миллениум».

– Первый раз пью как бы на рабочем месте, – опять захихикала Инга, – ой, кажется, писию!

– Креститься надо, когда кажется, – проворчала Ксения. – Старайся точно на больное место попасть.

– Ты чё, напуганная, – удивилась Инга, – у меня там глаз-то нету.

– Хуже будет, если зубы появятся, – подытожил я, вытаскивая из унитаза мокрую руку, – а с глазами вообще прикольно было бы.

– Извращенец, – сказала Инга, одёргивая юбку, а Ксения потянула меня за рукав:

– Хватит пялиться, пошли к столу.

8

Босыми ногами я прошлёпал по полу, исполосованному отблесками уличных фонарей, и принёс Ксении телефонный аппарат, который предусмотрительно с вечера переместил из гостиной в спальню. Она взяла трубку и стала накручивать диск.

– Алло, – кому-то представилась девушка, – как там обстановка?

– Ничё, – ответил ей весёлый женский голосок, – твой заколебал, я сказала, что ты в цеху, а он истерику закатил, чтоб срочно перезвонила.

– Так, ты это, если чё, отвечай, как договаривались, – проинструктировала Ксения, – я-то тебя всё время выручаю.

В соседней комнате храпел Димон и тихо посапывала Инга. За окном горели огни большого города, а я проводил ночь с чужой женой, которая на моих глазах и при моём участии собиралась обманывать своего мужа. Мне стало неприятно, я поднялся и вышел в ванную. Рука, обмотанная гостиничным полотенцем (Ингин компресс), немного успокоилась, по крайней мере боль стала другой – не такой дикой и рвущей. А может быть, я просто уже к ней привык?

Странное дело, но, оказывается, к боли тоже можно привыкнуть, и тогда она становится неотъемлемой частью твоего бытия. Причём неважно, какая это боль – душевная или физическая. Когда она на время куда-то уходит, ты начинаешь с беспокойством искать её в себе, прислушиваться, заглядывать в самые укромные уголки опустевшей души, а обнаружив, успокаиваешься и опять живёшь с ней, лелея её и воспитывая как родное и близкое существо.

И только боль, вызванная предательством, почему-то не становится привычкой. Она саднит и саднит, напоминая о своём присутствии, и избавиться от неё никак не получается – даже по прошествии многих лет, порой, так захлестнёт тебя мутной волной, что впору упиться до зелёных соплей и выть на луну.

Особенно обидно, когда в предателях оказывается твоя родная страна или любимая тобой больше жизни женщина.

Из ванной я слышал, как Ксения недовольно отчитывала мужа:

– У нас тут аврал предновогодний, а ты отвлекаешь! Егорку накормил? В садик всё приготовил? А валеночки? А саночки? А сам чё ел? Утром супчик разогрей, не забудь, он в холодильнике на нижней полке, да, рядом с оливье. Ну всё, пока, побежала к транспортёру, целую.

Я вошёл в комнату и увидел, как обнажённая Ксения юркнула под одеяло.

– Пи-и-ить хочу, – капризно пропела она, сладко потягиваясь на кровати, словно большая ленивая кошка.

Её волосы рассыпались по подушке, отчего тонкие черты лица, слегка побледнев, приобрели некую загадочность и, чёрт побери, особую женскую привлекательность. Порок всегда привлекателен, а когда он граничит с греховным поступком, на который не каждый отважится, и в кровь поступает такое количество лишнего адреналина, что напрочь сносит башню, тут уже ничего поделать с собой нельзя – все последствия потом!

Я налил в стакан апельсиновый сок с мякотью и выплеснул туда из плоской бутылки остатки водки.

– Что за коктейль? – удивилась Ксения, однако отпила половину и протянула стакан мне. – А впрочем, кажется, вкусно.

Мне нравится, когда изящные женские пальчики исследуют моё тело. Их пугливые и нежные прикосновения заставляют вздрагивать мышцы, и тогда будто электрический ток пронизывает каждую клеточку до самых мозгов. А любопытные коготки двигаются дальше, теребят волосы на груди, прогуливаются по напряжённому животу, спускаются ниже, ниже и снова взбегают наверх…

– Почему у тебя весь бок разорван? – с придыханием прошептала девушка.

– Осколочное ранение, – тоже шёпотом ответил я, – там нервы к коже пришиты, ну и ты типа поаккуратней, а то может в глазах так потемнеть, что ноги сами вензелями пойдут.

– Где тебя угораздило? – в её шёпоте появились плаксивые нотки жалости, чего я не выношу в принципе.

– В аду, – буркнул я и отвернулся к стене.

С почти материнской ласковостью её тёплые и влажные губы начали искать на уродливом шраме особо чувствительные места и осторожно прикасаться к ним, гася мою глухую раздражительность. Я положил ей на голову левую руку и стал гладить по шёлковым волосам, чувствуя, как раненое место становится мокрым от её слёз, которые она слизывала своим горячим языком.

Плечи девушки вздрагивали.

Ксения беззвучно плакала.

9

Разбудил нас яркий свет лампочки – на середине комнаты стояла заспанная Инга, небрежно обёрнутая измятой гостиничной простынёй.

– А чё вчера было-то? – зевнула она, нисколько не стесняясь.

– Тридцатое число, – сказал я, бесцеремонно разглядывая её красивое молодое тело.

– Иди, оденься, – стала прогонять Ингу Ксения, – и вообще, что за дела: тут, может, интим в разгаре, а ты заплываешь, как к себе домой.

Будто не слыша Ксению, Инга обратилась ко мне:

– Тридцатое я как бы и без тебя знаю, а здеся вот, – она ткнула указательным пальцем в пол, – из-за чего как бы сушняк душит, чё было-то?

– То же самое, – невозмутимо ответил я, – тридцатник.

– Сам ты тридцатник, – решила девушка, – попить чё-нить дайте.

Она подошла к тумбочке, но там уже всё было выпито до неё. Безрезультатно подёргав за пустой мутный стакан, который присох к поверхности, Инга села на край кровати. Простыня сползла с матовых плеч, оголив изящную спину до самой попы, светлые волосы сбились на сторону, и тонкая шея трогательно просвечивала сквозь них. Ксения, положив голову на мою грудь, провела наманикюренным ноготком вдоль грациозно изогнутого стройного стана подруги и спросила томно:

– А где твой кулончик с цепочкой?

Инга обернулась и растопыренной ладонью залезла в спутанную причёску:

– Я как бы плохо помню, может, когда друг придёт, у него спросим?

Я приподнялся на подушке и взял её за руку:

– А куда он ушёл?

– Я чё, Пушкин? – она глянула на меня как на дурачка. – Друг-то твой.

– Да мы его случайно подобрали, – Ксения привстала, до половины сбросив одеяло, – возле банкомата.

– У кафешки, – уточнил я, – когда похмелялись. На всякий случай кошелёк проверь.

Инга удалилась в гостиную, волоча по полу окончательно свалившуюся простыню, и тут же вернулась с небольшим ридикюльчиком в руках.

– Такой же голый вассер! – она капризно бросила сумочку к своим ногам и неумело пихнула её под кровать маленькой ступнёй. – Вот урод, не оставил даже на троллейбус!

– Хорошая примета под Новый год, – язвительно заметил я и, достав из тумбочки пухлый бумажник, вынул из него пару сотен, – держи на проезд.

– Сама лоханулась, – недовольно проворчала Ксения, – нагрузилась вчера в сиську, а теперь кто-то, как всегда, виноват.

– А чё вчера было-то? – принялась за старое Инга. – Я так залипла, что местами темнота, как у негра в заднице, а дальше и подавно как бы ни черта не просвечиваю.

– Тебе же говорят: тридцатое декабря, – улыбнулась Ксения, – до двадцать первого века считанные часы остались.

– Вообще-то, целый год, – уточнил я. – Нам ещё предстоит через нули пройти, чтобы в светлое будущее заглянуть.

– Какая разница, – отмахнулась девушка, – всё равно столетию уже пипец.

Инга вышла, слышно было, как хлюпнула дверца холодильника, что-то загремело, и девушка из гостиной сообщила торжествующе:

– А я, между прочим, пивасик нашла! – после чего щёлкнул телик, и дикторша бодрым тоном принялась рассказывать о последних новостях.

– Мне домой пора, – Ксения поцеловала меня в щёку, – оставь телефон, тот, который ближнезарубежный.

– Записывай сотовый, – сказал я и спросил, глядя, как она одевается и приводит себя в порядок. – У вас что, рамсы с мужем?

– С чего ты взял? Нормальные отношения, – полуодетая Ксения подошла к шторам и выглянула в окно. – Не хуже, чем у других. Я люблю его и ни на кого не променяю. Никогда! А ты – другое. Ты – чтобы женщина иногда не чувствовала себя бужениной.

– Всё ясно, – сказал я, разматывая полотенце на руке, – надо что-то с этим делать, тюкает опять, будто в сельской кузнице.

– Я-то по-любому сейчас уеду, – у неё заело молнию на джинсах, и некоторое время она пыталась застегнуть их сама, но ничего не выходило, и Ксения с расстёгнутой молнией подошла ко мне, – помоги.

Я, стараясь не касаться кистью, локтевой частью правой руки притянул её бёдра к себе, а левой подёргал бронзовый бегунок вверх-вниз. С третьего раза всё встало на свои места.

– Моя смена как раз кончается, – продолжила девушка, – сам понимаешь, не могу лично, но Инга тебя отвезёт к врачихе знакомой, я адрес дам и записку напишу, хотя бы пусть гипс наложат. Перелом у тебя, к бабке не ходить – реальный перелом.

– Ты телефончик-то тоже черкани, – мне одной рукой одеваться было трудно, и Ксения, встав на колени, застегнула мои брюки и затянула ремень, – вдруг при случае звякну, поболтаем, молодость вспомним.

– Юморист, – съязвила девушка, но затем вытащила из сумочки миниатюрную записную книжечку с прикреплённой к ней шариковой авторучкой в виде никелированного гвоздя и, нацарапав что-то, вырвала листок, – только старайся вечером не звонить, а лучше через пейджер на меня выходи.

– Мы как бы идём или как? – уже одетая Инга с баночкой недопитого пива прошла и взяла меня под руку.

– Может, сначала «или как», а потом к врачу? – шутливо предложил я вопросом на вопрос.

– С тобой точно не соскучишься, – не оценила шутку Ксения, – не хватало ещё, чтобы ты с моей подругой переспал, инвалид.

10

Пенсию по инвалидности мне назначили в восьмидесятом, после того, как ровно двадцать лет тому назад, тридцать первого декабря одна тысяча девятьсот семьдесят девятого года, Витька Коробков, шедший позади меня, подорвался на растяжке. Этим сюжетом для нас война и закончилась, едва начавшись. Витьку «Чёрным тюльпаном» в запаянном цинковом гробу отправили домой, в деревню недалеко от Омска, а меня с развороченным боком и вывалившимися внутренностями в армейский госпиталь города Душанбе.

Позже, перед выпиской, командир десантников подполковник Гуляев привёз туда государственные награды и в будничной обстановке, не выходя из палаты, вручил мне медаль «За отвагу» и пенсионное удостоверение.

– Служу Советскому Союзу, – пробубнил я, стараясь не дышать спиртовым перегаром ему в лицо, а подполковник похлопал меня по плечу и наобещал кучу всяких льгот.

В учебке Витька спуску никому не давал, хорохорился и вёл себя как настоящий дед, вступая в конфликты со всеми подряд. Но за неделю до гибели, когда мы с ним в составе 40‑й армии на БМП пересекали советско-афганскую границу по понтонному мосту, наведённому стройбатом через Аму-Дарью, он как-то сник, в его голубых глазах появились тоска и отрешённость. Он будто предчувствовал свой конец, и все наши разговоры сводились к одному – как, если что с ним случится, будет жить его мать, у которой, кроме него, никого нет.

– Не думай об этом, – сказал я ему за полчаса до его смерти, – когда всё время думаешь об одном и том же, обязательно случится.

– Я не моджахедов боюсь, – ответил Витька, – мать вся изработанная, на таблетках, щитай, существует.

У меня матери не было с малых лет, а отец, отставной офицер, получал персоналку за фронтовую службу да ещё подрабатывал начальником караула во вневедомственной охране. Поэтому я и сказал Витьке, что пойду первым, – ведь никто и предположить не мог о таком исходе.

– В рубашке родился, – сказал потом про меня прапорщик Солодуха, – чуть-чуть вправо, буквально на полшага, и всё, «груз двести», а так с одной почкой бывает, что ещё больше пьют, чем с двумя. Главное, самопал не употреблять.