Цитаты из книг автора «Василий Аккерман»

Слова никогда ничего не значили, но сейчас стало прямо стыдно ими пользоваться.

У всех разные амбиции, хотелки и стартовые. Каждый ленится в меру своей к себе жалости. У каждого Пети свои представления о лете. Но! Но есть кое-что, что всех нас объединяет. Прямо идентичность на все века. Заебался!!! Так заебался, что хочется встать посреди поля, раскинуть руки небу, улыбнуться и силой мысли скинуть заготовленную атомную бомбу. Ну, только такую, чтоб наверняка всех и вся. Ты не против жизни, но просто иногда приходит эта дикая усталость. Ты дико устал от шума и пыли. От любимого мэра и его плитки. Вернее, от любого мэра, который бесконечно кладёт плитку. Ты дико устал от очереди на единственную работающую кассу, хотя их 15. Ну, правда, сколько можно кормить нас говно-сервисом? Нация терпил.

Тебе ведь сложнее всего. Ты – горе от ума. Ты понимаешь, что ответ в тебе, что он самый верный, но ты застрял между «можно» и «нельзя». Между виной и страхами. Между осуждением и принятием. Ты просто хочешь быть собой. Послать всё и всех на хуй, лишь бы счастье наконец обернуло тебя холодной простынёй и сбило горячку. Но что, если вдруг толпа права, думаешь ты. «Что, если моё истинное “я” выглядит уродливо и нелепо?» – молчишь, но переживаешь ты. Толпа боится нас и делает всё, чтобы мы боялись себя. Это просто фильтр. Просто закрытая дверь, которую нужно просто толкнуть. Ведь эту дверь придумал ты

Общество пыталось методично тебя закодировать в хорошего сына, парня, добропорядочного гражданина, но ведь ты просто Вася, Петя, Женя, Лиза, Оля. Ты человек, и почему все вокруг пытаются это исправить? Пытаются слепить из тебя инженера, когда ты уже готовый музыкант. Пытаются навязать любовь, которая не твоя. Пытаются привить вину, жалость и страх, ну, в общем, всё то, что обычно делает из нас идеальных говнюков. Годы шли – ты читал, учился, общался с другими и примерял чужие маски в поисках своей. И кто-то послабее принял условия, смирился с правилами игры и, возможно, даже счастлив – приходит с работы к нелюбимой жене, вскрывает баночку пива и ждёт последних новостей по Первому. Кто-то же держит рейтинг «Дома-2» и считает, что «Камеди клаб» – это смешно. И это нормально.

Методично и в течение очень-очень долгих лет тебе рассказывали про то, как всё «не можно», а если можно, то нужно обязательно перед этим спросить.

Мы боимся выглядеть глупо и пытаемся обвинить всех вокруг в своих провалах, вместо того чтобы признать себя человеком, извиниться и идти дальше. И, конечно, без этого никак: стоит нам победить что-то в себе, на время воздержаться – и вот мы уже проповедуем с умным видом и осуждаем тех, кем были мы пять минут назад

Принимать себя все отказываются. А вдруг я хреновый? В глянце ведь совсем другие люди: красивые и хорошие, с отредактированными историями и мыслями. Вдруг я окажусь уникальным говном?

Правда в том, что единственное, чем мы занимаемся по жизни больше всего, – это обманываем себя. Изо дня в день, изо дня в день рассказываем себе чепуху, а потом спешим озвучить друзьям. Чтобы знали: друг у них – пиздобол. Вы не такой? Вы за здоровый образ жизни? И сколько вы держитесь? Последний вопрос ключевой. Можно очень долго обманывать себя, предаваясь философским вычиткам из любимых пабликов, но если ты любишь кондитерские изделия, рано или поздно твоя ложь рухнет, и ты пойдёшь обжираться любимым. Потому что безе – твоя правда, потому что торт «Наполеон» всегда был твоей страстью.

Тридцатка не кажется мне страшной, но я вдруг запереживал что-то не успеть до неё. Годы больше не бегут. Они несутся с мигалкой, вылезая на встреч-ку. Внутри ощущение, что будущее наконец стало настоящим, и теперь – готовься, пока стоишь в пробке, учи в перерывах. На решения больше нет дней. Всё, что я заработал и узнал, теперь должно уйти в ва-банк. Чтобы к тридцати быть доказанным, как вымирающий, но вид

Я, конечно, устал, одинок и жду летнего чуда, как самый обычный придурок из семейства людей. Вдыхаю грусть по утрам. Целую наволочку спросонья. Это лето похоже на кислую карамельку, которая мне нравится, но была б она хоть чуть-чуть слаще