За месяц до гибели Полины мы пили кофе у вокзала. Ольга носила яркий шарф, спрашивала о свадьбе и всё время поправляла салфетки. Полина закатывала глаза, а я говорил, что с такой тёщей обязательно нужно дружить.
Теперь Ольга казалась меньше ростом. Она вышла к месту для выступления, держась за край стола, и долго не могла начать. На ней было чёрное платье. На шее — тонкая серебряная цепочка с маленьким круглым кулоном. Я вспомнил, как Полина однажды выбирала этот кулон в ювелирном магазине. Мы опаздывали в ресторан, и я торопил её. Она ответила, что мама никогда ничего не покупает себе сама.
— Меня попросили рассказать о Полине, — наконец сказала Ольга. — Я записала, чтобы ничего не забыть.
Голос у неё оказался неожиданно тихим. Она развернула вчетверо сложенный листок, но не посмотрела в него. Судья предложила говорить ближе к микрофону.
— Она была нашим единственным ребёнком. Вы, наверное, ждёте, что я скажу, какой она была хорошей. Но мы часто ссорились. Особенно в последнее время. Она могла целый вечер доказывать, что я неправильно расставила мебель.
Она сглотнула. В зале заскрипел стул.
— У нас дома до сих пор лежит её зарядник. И лист с чертежом кухни. Муж хотел расширить окно, а Полина нарисовала, как сделать это без лишних затрат. Красным карандашом зачеркнула его расчёты. Андрей сначала обиделся, потом повесил рисунок на холодильник. Теперь боится его трогать.
Я смотрел на серебряный кулон. Полина и правда спорила с родителями из-за каждой мелочи, но всё равно ездила к ним по воскресеньям. Я перестал ездить с ней, потому что Андрей всегда спрашивал о моей работе. Теперь почему-то начал считать, сколько воскресений прошло без неё. Сбился после сорокового и разозлился на себя.
— Она вам доверяла, Максим, — произнесла Ольга, неожиданно обращаясь ко мне. — Я не понимаю, как вы могли смотреть ей в глаза.
Дмитрий едва заметно выпрямился. Я опустил взгляд ровно настолько, чтобы судья это увидела. Потом, не поднимая головы, проверил её лицо краем зрения.
— В день похорон я вдруг вспомнила, что не спросила, понравился ли ей последний проект. Мне до сих пор хочется спросить. — Ольга провела ладонью по щеке. — Я хочу, чтобы суд сделал всё, что может. Чтобы он больше никому этого не сделал.
Ольга вернулась на место. Андрей помог ей сесть и крепко держал за руку. Раньше он хлопал меня по плечу, когда мы встречались. Теперь сидел неподвижно.
Когда пришла его очередь, он встал сразу.
— Я не буду рассказывать, какой была моя дочь, — сказал Андрей. — Потому что она была человеком, а не характеристикой. Вы её не знали. И он, — Андрей указал на меня, — тоже, оказывается, не знал.
Судья попросила его не обращаться напрямую к подсудимому. Андрей кивнул.
— Она мне сказала за несколько дней до смерти: «Пап, я ошиблась в одном человеке». Я спросил, нужна ли помощь. Она ответила, что разберётся. Вот и всё. Больше я ничего для неё не сделал.
Полина действительно звонила отцу после нашей ссоры. Тогда меня раздражало, что она рассказывает кому-то о нас. Теперь он мучился из-за того, что она рассказала слишком мало.
— Я хочу, чтобы его наказали, — продолжил Андрей. — Я не знаю, что ему будет справедливо. Знаю только: он убил мою дочь, а теперь сидит здесь и ждёт, когда мы не сможем этого доказать. Как будто она сама виновата, что у него не получилось уйти незамеченным.
Он повернулся ко мне раньше, чем судья успела остановить его.
— Ты думаешь, можно просто уйти от того, что сделал?
Я промолчал.
— Ты думаешь, это забудется? — голос у него сорвался. — Я каждый день просыпаюсь и вспоминаю, что её нет. Каждый день. А ты ещё живой, здоровый, сидишь здесь и лжёшь.
— Андрей Сергеевич, — строго сказала судья.
Он отступил от микрофона, но взгляда не отвёл.
— Я хочу, чтобы он сидел до конца жизни.
Ольга закрыла лицо руками. Кто-то в зале тихо заплакал.
Я сидел прямо и смотрел на судью. Мне хотелось сказать Андрею, что его дочь сама решила вмешаться в чужие дела. Что она не оставила мне выбора. Что если бы подождала всего два дня, ничего бы не случилось.
Последнее было особенно удобно. Два дня. Я цеплялся за эту цифру с вечера убийства, будто она что-нибудь объясняла.
Если бы Полина дала мне два дня, я попросил бы неделю. За неделю можно было убрать документы, найти людей, которые подтвердили бы нужную версию, заставить её сомневаться в собственной. Именно этим я собирался заняться. Не извиняться.
В какой-то момент я поймал взгляд Ольги. Она смотрела уже не на меня, а куда-то через моё плечо, будто за мной стоял человек, которого я не видел. Потом она взяла мужа за руку. Андрей сел.
Всё утро я следил за стрелкой часов. Теперь на несколько минут перестал её слышать.
Я впервые за утро захотел, чтобы заседание закончилось.
• • •
На втором перерыве Дмитрий нашёл меня у окна. За стеклом мокрый снег таял на крышах машин. На парковке курьер спорил с охранником из-за шлагбаума. Я позавидовал ему: через минуту он мог уехать, куда захочет.
Дмитрий заметил, что я не сказал ничего лишнего. Это была самая сдержанная похвала в моей жизни. Потом сообщил, что предстоят вопросы о времени смерти и что из медчасти изолятора пришли новые документы. Мы запрашивали их сами — хотели объяснить путаницу в моих показаниях бессонницей. Но адвоката с ними ещё не ознакомили. Я возразил, что жаловался на условия содержания, а не на свою голову. Дмитрий посмотрел на дверь зала: сначала прочтём, потом будем спорить. Я спросил о настоящей надежде. Он придвинул мой стаканчик с кофе подальше от края подоконника.
— Настоящая у тебя была в тот день, когда я предложил обсудить признание и сотрудничество. Ты сказал, что я сумасшедший.
— Потому что не совершал убийства.
Он закрыл глаза на секунду.
— Максим, мы проверили всё, на чём держалась твоя версия. Даже соседку. Других свидетелей у нас нет. Мне нечего предложить суду, кроме сомнения в том, чего никто не видел собственными глазами.
— Ты же профессионал.
— Именно поэтому говорю тебе правду.
Курьер объехал шлагбаум и исчез за углом. Я всё ещё смотрел ему вслед.
— Сколько? — спросил я.
— Что сколько?
— Сколько мне дадут, если признают виновным?
Дмитрий назвал возможный срок. Я попытался подсчитать, сколько мне будет к освобождению. Когда прибавил годы к своему возрасту, пришлось начинать счёт заново: я не поверил числу.
— Мы ещё не проиграли, — сказал адвокат, но теперь его голос звучал так, будто он убеждал самого себя.
За спиной щёлкнул замок двери. Нас позвали обратно.
Судебно-медицинский эксперт говорил сухо. Время смерти он мог установить лишь приблизительно. Объяснил, что повреждения нельзя принять за последствия обычного падения; их мог причинить тяжёлый тупой предмет. Каменное пресс-папье уже лежало перед судьёй в пакете с номером. О крови Полины на моей одежде суд услышал раньше. Раздельно эти вещи ещё можно было оспаривать. Теперь мне казалось, что они заняли все свободные места в зале.
В середине выступления кто-то открыл бутылку воды. Раздался тонкий хруст пластика. Я смотрел на горлышко, пока эксперт объяснял расположение повреждений. Хотелось пить, но я боялся, что рука дрогнет на глазах у родителей Полины.
Дмитрий задал несколько вопросов, но эксперт не изменил ни одного вывода. Прокурор даже не делал пометок. Я ждал, что он запишет хоть что-нибудь, ошибётся в цифре, уронит лист. Ничего не произошло.
Я тоже перестал ждать ошибки.
Сидеть спокойно становилось невыносимо.
• • •
После обеда вернулись к медицинским документам, которые мы сами просили истребовать. Я успел забыть о них. Ещё утром эти бумаги казались доказательством того, что в изоляторе мне мешали спать. Теперь почему-то все ждали, когда их откроют.
Перед возобновлением заседания секретарь принесла судье тонкую папку. Судья ознакомилась с бумагами, уточнила у сторон, получили ли они копии. Дмитрий отрицательно покачал головой. Я увидел, как он отложил свой карандаш.
Я прошептал Дмитрию вопрос о новой папке. Он не знал, что в ней, и впервые за день попросил меня просто слушать. Меня возмутило, что человек, которому я заплатил за защиту, оказался не осведомлён лучше всех в комнате.
Судья объявила о сведениях из медчасти изолятора. Врач сопоставил запись после задержания с осмотром прошлой недели. Я вспомнил женщину, спрашивавшую, почему я опять кричал ночью. Я ответил тогда, что ей стоит заниматься больными, а не мной.
Прокурор попросил приобщить документы к делу. Дмитрий поднялся.
— Защита просит время для ознакомления, — сказал он.
Судья передала ему копию. Я видел верхнюю строку: «Выписка из медицинской документации». Под ней стояла недавняя дата. Дмитрий читал, возвращаясь к одним и тем же абзацам. На последнем листе была отметка о консультации с психиатром областного центра. Я пытался рассмотреть фамилию, но Дмитрий перелистнул страницу. Мне казалось, что он специально не даёт её прочесть.
— Что там? — повторил я.
Он положил ладонь на лист и чуть наклонился.
— Вспомни, что ты говорил врачу в изоляторе.
— Ничего особенного.
— Максим.
Я вспомнил две беседы. После задержания в камере пахло хлоркой, а я не спал почти двое суток. Врач спросил, слышу ли я голоса. Я сказал, что Полина иногда разговаривает со мной, хотя прекрасно понимал: это всего лишь память. На прошлой неделе другой врач спросил, бывают ли провалы. Я ответил, что не помню, как добрался домой в ночь убийства. Это было ложью. Я помнил и дорогу, и красный свет у перекрёстка. Просто мне казалось полезным выглядеть человеком, который не может восстановить каждый свой шаг.
— Я не говорил, что сошёл с ума, — прошептал я.
— Тише.
— Там было несколько обычных вопросов!
— Я вижу, что здесь написано. Потом обсудим.
В выписке перечислялись бессонница, ночное возбуждение, мои слова о голосе Полины и провалах памяти. Под этими словами стояли даты. Диагноза не было. Врач рекомендовал проверить, могли ли такие жалобы иметь значение для оценки моего состояния — в том числе в вечер убийства. Мне хотелось объяснить судье, что я говорил всё это вовсе не так, как здесь написано. Но написано было почти дословно.
На нижнем поле одного листа стояло слово «консультация». Я не придал ему значения: на моей работе тоже любили ставить резолюции людей, которых никто из исполнителей не видел. Мне казалось, главное здесь — сами слова, а не путь, которым они попали в дело.
Я почти поднялся со стула. Они собирались обсуждать, способен ли я вообще отвечать за свои слова? Меня проверяли на вменяемость, хотя ещё утром обсуждали мои подписи под договорами на десятки миллионов. Я схватился за край стола. Конвоир повернул голову.
Дмитрий резко сжал мой локоть.
— Сиди.
Он попросил короткий перерыв для консультации. Судья согласилась.
Мы остались у стола. Адвокат развернул ко мне выписку.
— Ты говорил врачу, что не помнишь дорогу домой после убийства?
— После задержания я почти не спал. Я мог что угодно перепутать.
— А про голос Полины?
— Я имел в виду воспоминания. Любой нормальный человек понял бы.
— Ты дал два разных объяснения. Они оба есть в бумагах.
— Я устал. Мне было плохо. При чём здесь психиатрия?
Дмитрий молчал. Он положил рядом протокол моего первого допроса и обвёл два слова: «не помню». Потом снова посмотрел на выписку.
— Нам стоит просить экспертизу, — произнёс он наконец.
— Ты издеваешься?
— Не говорю, что ты болен. Говорю, что у суда появились основания проверить твоё состояние. Согласия у тебя спрашивать не обязаны. Но нам лучше самим поставить вопросы экспертам.
— А если они что-нибудь напишут? Ты понимаешь, что обо мне будут говорить?
— Сейчас о тебе говорят, что ты убил человека, — тихо ответил он. — Давай расставим приоритеты.
Я замолчал.
Дмитрий поправил галстук. Утром он почти не поднимал глаз от своих записей. Теперь он смотрел на меня внимательно, как будто впервые за долгое время ждал ответа.
— Это не оправдание, — сказал он. — Эксперты вполне могут подтвердить, что ты осознавал свои действия. Тогда мы вернёмся к тому же делу. Но если появились сомнения, суд обязан их проверить.
— Значит, ты хочешь, чтобы меня проверяли психиатры?
— Я хочу, чтобы мы не упустили ни одного обстоятельства. Даже если ответ нам не понравится.
Он сложил листы и выровнял края. Я смотрел на его руки. Они не дрожали.
— Не спорь сегодня с судом, Максим. Просто не спорь.
Когда заседание возобновилось, Дмитрий заявил ходатайство о назначении судебно-психиатрической экспертизы. Он не называл меня больным. Просил выяснить, мог ли я понимать значение своих действий в тот вечер и могу ли сейчас участвовать в защите. Прокурор говорил, что новые сведения ещё ничего не доказывают, но против проверки не возражал. Судья предложила сторонам представить письменные вопросы экспертам. Их обсудили, часть формулировок изменилась, и суд вынес определение о назначении экспертизы. До получения заключения рассмотрение дела отложили.
Я почти не услышал последних слов. За весь день мне впервые предложили не приговор, а ожидание. Несколько недель, в течение которых никто не мог окончательно решить мою судьбу. Мне казалось, что это уже победа.
В коридоре Андрей Громов догнал нас у лестницы. Охранник шагнул между нами прежде, чем я успел что-либо сказать.
— Вы и это хотите использовать? — спросил Андрей у Дмитрия. — Теперь будете доказывать, что он ничего не понимал?
— Мы используем предусмотренную законом процедуру, — ответил адвокат.
Андрей посмотрел на меня. Он не кричал. Только произнёс усталым, ровным голосом:
— Она ведь тоже хотела жить.
Я отвернулся. Мне хотелось ответить, что он не знает, о чём говорит. Но вдруг выяснилось, что я не могу подобрать ни одного слова, которое не прозвучало бы жалко.
Охранник попросил нас идти дальше. Андрей остался стоять у лестницы. Когда я оглянулся, он держался за перила так крепко, что побелели костяшки пальцев.
• • •
Пока конвой оформлял бумаги, мы с Дмитрием говорили в коридоре. За окном остановился автобус. На стекле кто-то нарисовал рожицу. Люди внутри освобождали друг другу место. Никто не просил разрешения сесть или выйти.
— Это хорошо? — спросил я наконец.
Дмитрий убрал телефон.
Для Дмитрия случившееся было всего лишь паузой. Я принялся перебирать варианты: если экспертиза подтвердит вменяемость, мы вернёмся к прежней защите; если нет — что тогда? Он не хотел подменять неизвестное удобным ответом. Я разжал пальцы: всё время разговора держался за край подоконника.
— А если нет?
Дмитрий посмотрел в окно. Автобус тронулся. На его месте остался мокрый серый асфальт.
— Тогда, Максим, всё может пойти совсем по-другому.
Я вспомнил, как Андрей Громов произнёс слово «жизнь», имея в виду то, что я отнял у его дочери. Мне не хотелось думать о Полине. Я смотрел на свою руку: она всё ещё была моей.
Спустя полчаса машина, в которой меня везли обратно, повернула к изолятору. Конвоир зевнул.
Я откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза.
Впервые за девять месяцев мне показалось, что я нашёл выход.
О проекте
О подписке
Другие проекты