Варвара оперлась на палку. Она медленно оглядела соседний склон, будто хотела разглядеть не только человека, но и того, кто мог идти следом. У валуна не было ни кострища, ни следов стоянки; только кое-где смятая трава тянулась к поляне неровной полосой.
— Не трогайте, — произнесла Варвара. — Сначала посмотрите, кто он.
Фёдор присел на колено, повернул незнакомца за здоровое плечо. Тот слабо выдохнул и открыл рот, словно хотел возразить, но никакого слова не получилось. Под гимнастёркой, у правого плеча, ткань слиплась в твёрдый тёмный ком. Рука была прижата к груди. Лицо, исхудавшее и бледное, было совсем молодым: на подбородке пробивалась редкая щетина.
— Жив, — сказал Фёдор.
Дарья присела возле него. Из-под распахнувшегося ворота потянуло тяжёлым запахом пота и застарелой крови.
— У него лихорадка.
— Вижу, — ответила Варвара и вдруг указала палкой на грязную фуражку у корней. — А это видишь?
На околыше, почти скрытая глиной, темнела звезда.
Фёдор разглядел её и убрал руку с гимнастёрки.
— Красный, — произнёс он.
Варвара перевела взгляд со звезды на неподвижные кусты за поляной. Ещё минуту назад она боялась, что чужак умрёт у них на глазах. Теперь испугалась, что кто-нибудь живой придёт его искать.
— Идём, — сказала Варвара. — Пока нас здесь никто не приметил.
— А его? — спросила Дарья.
— Его свои искать станут.
— Какие свои? Он здесь один.
— Откуда ты знаешь, что один? — Варвара понизила голос. — Слыхала про разъезды? Слыхала, что у переправы было? Они в лесах друг дружку режут, а ты хочешь к нам домой войну на плечах принести.
Дарья посмотрела на незнакомца. Он дышал часто и мелко, иногда губы его дрожали. Возле уха засохла узкая полоска крови. Под прилипшей ко лбу прядью волос лицо казалось совсем мальчишеским.
— Хоть воды ему дадим.
— Даша, — предостерегла Варвара.
— Он пить не может попросить. Разве мы сами не видим?
Фёдор молча осмотрел землю ещё раз. Сюда человек, похоже, пришёл снизу, вдоль ручья, но последние следы дождь расплыл до неузнаваемости. До верхних покосов, где начиналась знакомая тропа домой, отсюда был добрый час ходу, да ещё подъём. Втроём они едва ли сумеют дотащить взрослого мужчину прежде сумерек.
Он вынул из-за пояса флягу, отвинтил крышку и присел снова. Дарья подложила под голову незнакомца сложенный платок; Фёдор осторожно смочил ему губы. Раненый попробовал сглотнуть, закашлялся и отвернулся. Воду больше не давали.
— Слышишь? — тихо спросила Дарья.
Никто не ответил. Незнакомец лежал неподвижно. Только под гимнастёркой мелко вздрагивала грудь.
— Понесём — рану растревожим, — сказал Фёдор. — Оставим — до утра не дотянет. И след наш останется: если его ищут, могут и до покосов дойти.
— Вот и говорю: уходить надо, — подхватила Варвара.
Фёдор посмотрел ей прямо в глаза:
— А тебе потом спаться будет?
Старуха сердито дёрнула платок под подбородком.
— Не учи меня совести. Я побольше твоего видела.
— Знаю.
— Не знаешь. Ты когда ребятёнком был, нас из прежнего места гнали. Не всех, кто вышел оттуда, обратно дождались. Не за себя боюсь. Там, дома, дети.
— Я и про них думаю.
Варвара отвела взгляд. Её муж умер уже здесь, в Тихом Логу, но узелок со старой детской рубашонкой она держала на дне сундука до сих пор. Фёдор знал, чья рубашонка лежит в том узелке. Он помолчал.
— Может, он сам людей убивал, — сказала она тише.
— Может, — ответил Фёдор. — А может, и нет.
— И что нам с того?
— Разберёмся, когда очнётся. Сейчас ему не до ответов.
Он снова наклонился над раненым. На миг дрогнули чужие веки, губы шевельнулись. Фёдор разобрал только одно слово:
— Прохор…
Затем человек затих, и Дарья, испугавшись, потянулась к его шее. Под пальцами бился слабый пульс.
— Живой, — сказала она.
Варвара поджала губы.
— Он же мальчишка ещё.
В другое время Дарья могла бы напомнить старухе её собственные слова, но сейчас промолчала. Варвара уже не смотрела на фуражку со звездой.
Фёдор встал. Поправил нож на поясе, словно собирался заняться обычной работой.
— Из жердей сделаем волокушу. До ровного места протащим. А потом кого-нибудь за подмогой отправим.
— Ты и правда решил? — спросила Варвара.
— Решил.
— Еремей что скажет?
— Не знаю. Сам ему скажу.
Старуха долго молчала, потом сняла с плеч корзину и опустила её на землю.
— Тогда поменьше разговоров. День не длинный.
Фёдор пошёл искать прямые жерди. Дарья осталась возле незнакомца. Она не знала его имени, не знала, из какого он отряда и как далеко сумел зайти от своих. На ладони у неё лежал мокрый платок, прежде белый, теперь серый от лесной земли. Раненый дышал. Пока это было единственное, в чём она могла быть уверена.
⁂
Для жердей Фёдор выбрал две молодые берёзки, ещё весной поваленные ветром. Обрубив сухие сучья, он связал тонкие концы поперечиной, а на толстых укрепил корзинные ремни. Получилось нечто среднее между носилками и волокушей: по ровной земле задние концы можно было тянуть, по камням приходилось поднимать всю тяжесть.
Полотно для ложа взяли из Варвариного узла; поверх она расстелила свой тёплый платок. Корзины с грибами оставили под вывороченным пнём и прикрыли лапником. Фёдор сперва хотел убрать одну из них подальше от сырости, но Варвара остановила его:
— Не грибы сейчас домой несём.
Раненого переложили втроём. Дарья держала голову и здоровое плечо, Варвара помогала с ногами; Фёдор осторожно подтянул тело на полотно. И всё-таки Андрей выгнулся от боли, хрипло вскрикнул и снова обмяк. На лице его выступил пот.
— Прости, — шепнула Дарья прежде, чем успела подумать, слышит ли он.
Первый отрезок дороги показался простым. Фёдор впрягся в ремни, женщины подхватили жерди с боков, чтобы волокуша меньше билась о корни. Мокрая хвоя гасила скрип древесины. Несколько раз они останавливались на маленьких полянах, где можно было выпрямить спину. Но чем выше уходила тропка, тем чаще волокуша цеплялась за корни. Там, где утром они легко переступали через камни, приходилось втроём поднимать жерди на уровень пояса и тащить, стараясь не раскачивать человека.
Узкая полоска солнца на короткое время показалась над гребнем, потом снова исчезла. Воздух наполнился запахом прогретой смолы. Под опавшей листвой зашевелились насекомые, и от этого почти летнего запаха было ещё труднее поверить, как близка смерть к человеку, которого они несли.
— Поставь, — выдохнула Дарья.
Фёдор опустил передний конец жердей. Дарья согнулась, прижав ладони к коленям. Пальцы сводило судорогой; тесьма ремня натёрла кожу под большим пальцем до крови.
— Ты можешь дальше? — спросил Фёдор.
Она выпрямилась слишком быстро и пошатнулась.
— Могу.
— Правду говори.
— Могу, только дай минуту.
Варвара достала хлеб. Ели стоя, запивая сухие ломти водой из фляги. От усталости куски с трудом проходили в горло, и никто не попросил добавки. Незнакомец лежал с закрытыми глазами; от его мокрой одежды поднимался слабый пар. У Даши появилась дурная мысль: вдруг они несут уже мёртвого, а признать это никто не решается? Она присела, приложила ладонь к его грудной клетке и ощутила под тканью неровное движение.
— Жив, — сказала она, и Фёдор молча кивнул.
Ни о своём решении, ни о деревне больше не говорили. На скользком подъёме Фёдор один раз упал на колено, не выпустив ремней; тогда Варвара ругнулась так, как Дарья никогда прежде от неё не слышала. На повороте один из узлов разошёлся, и они потеряли четверть часа, затягивая мокрую верёвку дрожащими руками. В другое время Фёдор сумел бы сделать новую волокушу быстрее; теперь он сердился на собственную торопливость и изо всех сил старался не показать этого.
Там, где среди кедров начинался длинный косогор, он остановился окончательно. Земля справа круто уходила в заросшую распадину. Стоило ноше соскользнуть, и удержать её никто бы не смог.
— Дальше так не пойдём, — сказал он.
— Значит, не дотащим? — спросила Варвара.
— Дотащим, когда людей позовём.
Он посмотрел на Дарью:
— Беги по верхней тропе к сенокосу. Доберёшься до берёзового пня — там уже наша сторона. Если встретишь Митю, пошли к Савелию. Если нет — сама в деревню. Пусть приходят с крепкими жердями, четверо мужиков. И Устинью предупреди: раненый, жар сильный.
Дарья оглянулась на незнакомца.
— А вы?
— Перенесём вон под тот навес. Тут сухо. Будем ждать.
— До вечера не успею.
— Успеешь. Только на верхнем покосе не сворачивай к речке: там после дождя размыло.
Она поколебалась. Носилки можно было оставить под ближайшим кедром, где каменные выступы образовывали защиту от ветра, но сама мысль — уйти и оставить больного — казалась ей неправильной. Фёдор заметил это.
— Даша. Ты тут уже всё сделала. Теперь другая работа.
Варвара протянула девушке остаток хлеба.
— Возьми. И ноги береги. Ещё тебя до дома нести не хватало.
Дарья засунула хлеб в карман, туже завязала платок и полезла вверх по склону. На первых шагах она спотыкалась, будто тащила невидимую часть носилок за собой. Потом дыхание выровнялось, тропа стала заметнее, и лес быстро скрыл оставшихся.
Фёдор прислушивался к её удалявшимся шагам, пока не перестал слышать. Затем поднёс флягу к губам раненого, снова смочил их и убрал воду.
— Как его, по-твоему, зовут? — спросила Варвара.
— Не знаю.
— Может, Прохор? Он ведь бормотал.
— Скорее другого звал.
— А у самого, стало быть, никого рядом нет.
Фёдор подтащил волокушу под выступ камня. Там пахло сухой хвоей, и ветер не доставал до земли. Он набросил на раненого свой верхний кафтан, подложил под ноги пучок травы. Потом сел на корточки, продолжая держать верёвку, словно и здесь нужно было беречь носилки от падения.
Прошло время. По лесу поползла сырость. Варвара дважды выходила на пригорок и возвращалась ни с чем. Фёдор пробовал считать минуты, прислушиваясь к равномерным каплям, падавшим с ветки на камень. Счёт всякий раз сбивался, когда больной начинал бредить.
— Прохор… вниз… — едва слышно выговорил Андрей.
Фёдор наклонился.
— Кого зовёшь?
Ответа не последовало.
— Вот что, солдат, — тихо сказал Фёдор. — Я тебя не знаю. И ты меня не знаешь. Ты уж потерпи, пока наши придут.
Варвара слышала его слова. Она потянулась к мокрой фуражке, которую положили рядом с волокушей, подержала её в ладонях и спрятала под край своего передника, чтобы не торчала звезда.
— От людей прячешь? — спросил Фёдор.
— От дождя, — отрезала она.
Но фуражку больше не доставала.
⁂
Дарья выбралась на верхний покос, когда солнце уже стояло низко. Здесь тайга отступала от вырубленной полосы, и можно было смотреть далеко: на тёмный гребень сопок, на излом реки внизу, на деревья по краю поляны. Вдали дым от деревенских печей поднимался не прямо вверх, а клонился к востоку. Дарья впервые за день ощутила родной запах огня.
У края покоса Митя, её десятилетний брат, пытался отвести домой упрямую корову Морошку. Услышав быстрые шаги, мальчик поднял голову.
— Дашка! А где грибы?
— Слушай внимательно, — ответила она, запыхавшись. — Беги к Савелию, потом к Павлу. Пусть возьмут носилки или две длинные жерди. Фёдор с Варварой ждут у каменного навеса на верхнем косогоре. И Устинье передай: человека раненого нашли, жар у него.
Митя нахмурился.
— Какого человека?
— Чужого. Живого. Быстрее, Митя.
— А Морошку кому?
Дарья увидела, что корова уже вытягивает шею к молодой ольхе, совсем не заботясь о судьбе людей. Она взяла у брата верёвку.
— Мне. Беги.
Мальчик побежал так быстро, что шапка слетела с головы. Он вернулся за ней, наскоро нахлобучил, снова кинулся по тропе. Дарья смотрела ему вслед с неожиданным страхом. Чужак, о котором они ещё ничего не знали, уже заставил её брата бежать сломя голову через покос. Что будет, когда люди узнают о красной звезде?
Она привязала корову к жерди, напилась из колоды у ручья и поспешила вслед. У крайнего двора Тихого Лога её остановила мать. Марфа выносила из сеней решето с просеянной мукой и сразу заметила исцарапанные руки дочери.
— Ты что, упала?
— Нет, матушка. В лесу человека нашли. Фёдор с Варварой его несут.
— Какого человека?
— Военного. Раненого. Красного.
Марфа поставила решето так осторожно, словно боялась рассыпать не муку, а последние слова дочери.
— Тише говори. Отец знает?
— Митя пошёл за людьми. Я сама скажу.
Она прошла было к дому Еремея, но Марфа взяла её за запястье:
— Даша, сядь на минуту. Посмотри на свои руки.
Дарья глянула на содранную кожу. Тело вдруг вспомнило усталость; её качнуло.
— Сейчас не могу. Они там ждут.
Мать отпустила руку, хотя по лицу было видно, что отпускать не хочет. От двери хлева кто-то позвал её по имени. На другом дворе закричал ребёнок. У кого-то хлопнула дверь, и Марфа машинально повернулась на звук. Дарья вытерла о юбку мокрую ладонь и ускорила шаг.
Дарья успела дойти до амбара, когда из-за него вышли Савелий и Павел. Они несли широкие жерди, на концах которых были привязаны плотные кожаные петли. Позади спешил Митя, уже рассказывая что-то на ходу.
— Там медведь был? — спросил Савелий.
— Какой медведь?
— Митя говорит, солдат от медведя еле ушёл.
— Я про медведя не говорил! — возмутился мальчик. — Я сказал: солдата в лесу нашли!
— Вы лучше идите, — устало сказала Дарья. — Пока темно не стало.
Мужчины не стали расспрашивать. Савелий посмотрел на её руки, кивнул Павлу, и оба зашагали к верхней тропе. Следом, догнав их возле огородов, пошёл Тихон, Фёдоров старший брат. Дарья заметила его уже на расстоянии и успела услышать, как он спрашивает Савелия, зачем было тащить с собой красного.
Она отвернулась. Сейчас у неё не осталось сил ни спорить, ни оправдываться.
⁂
Тихон увидел носилки издалека, едва мужчины вышли к каменному навесу. Под брошенным на человека кафтаном угадывалась военная гимнастёрка; возле ног белела чужая портянка. Фёдор поднялся навстречу, не выпуская края жерди.
— Долго вас не было, — сказал он вместо приветствия. — Надо скорее.
— Ты в своём уме? — спросил Тихон. — Кого ты сюда тащишь?
— Раненого.
— Я вижу, что не мешок с крупой! Чей он?
— Нашли с красной звездой.
— Так и знал.
Савелий заглянул под кафтан, увидел серое молодое лицо и без слов опустился возле носилок. Павел развязал мокрый ремень. Они принесли крепкое полотно и длинные перекладины, так что теперь ношу можно было не волочить, а нести вчетвером, сменяя друг друга на узких местах.
— Говорил я вам весной, — продолжал Тихон. — Дальнюю тропу надо закрыть. А ты чужого в дом ведёшь.
— Пока до деревни, — ответил Фёдор. — А там Еремей решит, в какой дом.
— А если он прикажет вынести обратно?
— Я объясню ему.
— Ты понимаешь, что за нами сюда теперь пойти могут?
Фёдор поднял глаза на брата. На миг в них промелькнуло раздражение, которого прежде он не показывал.
— Понимаю. А теперь возьмись спереди. Поздно уже, он еле дышит.
Тихон открыл рот, собираясь возразить. Но Павел уже подал ему ремень. Тихон взялся за него, буркнул что-то и шагнул в строй. Он не перестал сердиться; руки просто оказались нужнее слов.
О проекте
О подписке
Другие проекты