Глава 2.

Бабушка звонила по вторникам. Артем заметил это уже давно, но никогда не придавал значения. Вторник, около двух часов дня, на экране высвечивается «Баба Аня». Как по расписанию. Он сбрасывал, если был занят. Если не был, отвечал, но коротко, сухо, чтобы поскорее закончить и вернуться к работе.

– Темочка, как дела? – голос в трубке был старческим, чуть дрожащим, но еще бодрым.

– Нормально, бабуль, Работа.

– Ты кушаешь? Не забываешь?

– Не забываю.

– А когда приедешь? Я тут яблок купила, хорошие, сладкие. И апельсины. Ты же любишь апельсины?

– Люблю. Приеду, баб. На неделе.

– А когда именно? Я бы пирожков испекла...

– Сказал же – на неделе. Все, баб, я занят. Перезвоню.

Он сбрасывал вызов и убирал телефон в карман. Разговор занимал минуту, не больше. Этого разговора хватало, чтобы совесть не грызла еще неделю. Они поговорили, она спросила, он ответил. Все по плану. То самое «на неделе» наступало не так часто.

Прошло восемь дней. Артем не считал их. Вторник прошел, а звонка не было. Он заметил это только в среду утром, когда листал новостную ленту сидя в туалете. Странно, подумал он. Обычно звонит. Может, телефон разрядился. Или занята. Перезвонит позже.

Не перезвонила. В четверг он забыл про нее, в пятницу тоже, суббота, воскресенье – выходные, которые он провел дома, убираясь, листая телефон и ненавидя себя за то, что не делает ничего полезного. В понедельник, ближе к вечеру, телефон зазвонил, номер был незнакомый.

– Артем? Это Зинаида Ивановна, соседка твоей бабушки. Ты только не волнуйся... Он почувствовал, как внутри натянулась струна.

– Что случилось?

– Ты приезжай, сынок. Только сразу приезжай. Я дверь открыла, своим ключом... Она не отвечала несколько дней, я забеспокоилась...

– Она жива? –

– Приезжай, Артем.

Дорога заняла вечность. Он не помнил, как вел машину, внутри зудело до дискомфорта. Светофоры, повороты, перекрестки – все слилось в одно серое пятно. Один раз проехал нужный поворот, разворачивался, ругался сквозь зубы, снова ехал. У подъезда бросил машину прямо на газоне. Лифт ехал слишком долго. Он побежал по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Дверь была приоткрыта. Запах ударил еще в коридоре. Артем знал этот запах. В моргах, в фильмах, в учебниках по криминалистике – его описывали по-разному. Но на деле это было просто: сладковатый, смесь мокрой земли, сгнившей картошки, мясной лавки, приторный. Запах который исходит от человека, пролежавшего в закрытой квартире восемь дней. Он вошел. Она сидела в своем старом кресле у окна. Голова была опущена, руки лежали на коленях. Телефон валялся на полу рядом – видимо, уронила, когда пыталась позвонить. На столе стояла ваза с фруктами. Яблоки, апельсины, бананы. Все это когда-то было свежим, сочным, живым. Теперь бананы почернели, превратились в склизкие черные обелиски. Яблоки сморщились, покрылись бурыми пятнами. Апельсины заплесневели – зеленый пушистый мех облепил их, как вата. Мухи, много мух. Они ползали по фруктам, по столу, по подоконнику, по ней. Одна села ему на руку, он даже не стряхнул. Артем стоял посреди комнаты и смотрел на это. Минуту, две, пять. Потом вышел в подъезд, сел на ступеньки и просидел там до приезда скорой и полиции.

Они приехали быстро. Врачи, полицейские. Кто-то задавал вопросы, кто-то заполнял бумаги, кто-то выносил тело. Артем отвечал односложно, не глядя ни на кого. Когда тело увезли, он вернулся в квартиру. Открыл все окна настежь. Холодный октябрьский воздух ворвался внутрь, смешиваясь с тем сладковатым запахом, который уже въелся в стены, в мебель, в шторы. Артем ходил по комнатам и смотрел на вещи. Вот ее очки на тумбочке. Вот книга, заложенная закладкой, она не дочитала. Вот телефон на полу, он поднял его, нажал на кнопку и экран засветился. Три пропущенных вызова. От него за последнюю неделю ни одного. Он положил телефон на столик. В коридоре стояла Зинаида Ивановна. Она плакала, вытирая глаза платком.

– Темочка, как же так... Она же вот недавно такая живая была, бодрая... В магазине виделись, она улыбалась.

– Я пойду, – сказал он. – Спасибо, что позвонили.

Она хотела что-то добавить, но он уже вышел.

Дома он включил свет, сел на диван и уставился в стену. Он не плакал, не мог. Внутри была пустота, но не та, знакомая, привычная пустота вечеров перед телевизором и телефоном, а как будто все, что было внутри, вынули. Он просидел так до ночи. Потом встал, механически разделся, лег в постель. Повернулся на бок, закрыл глаза. И тут его накрыло. Это не было похоже на слезы. Это была скорее судорога. Все тело сжалось, выгнулось, и из груди вырвался хриплый, страшный, нечеловеческий звук. Он зарылся лицом в подушку и завыл. Плечи тряслись, руки сжимали ткань, зубы скрипели. Он не мог остановиться. Каждая попытка вдохнуть проваливалась в новый спазм.