Отзывы на книги автора «Вальтер Скотт»

Ну, вы наверняка знаете хотя бы понаслышке, что такое Вальтер Скотт. Его книги писались для неспешного девятнадцатого века и сами не отличаются торопливостью. Так вот, "Пират" - не самый динамичный его роман.
Повествование камерное, почти домашнее. Первая любовь Мордонта и Бренды, маленькие интриги Норны, брюзжание мистрисс Йеллоули да тому подобные маленькие драмы глухой провинции составляют канву сюжета. Лишь появление пирата Кливленда и его корабля приносит на затерянные Шетлендские острова отголоски какой-то иной жизни, полной приключений и преступлений.
Морских баталий, песен про "сундук мертвеца" и воплей "На абордаж!" в книге практически нет. "Пират", несмотря на название, - роман скорее психологический, нежели приключенческий.
Зато это один из самых поэтичных романов Вальтера Скотта. Недостаток динамизма с лихвой возмещается атмосферностью. Суровая красота природы, так любимая Минной Тройл: северные острова в бурном море, фьорды, птичьи базары на скалах. Удивительная культура, занесенная на Шетленды викингами. Обаяние северного фольклора, с его мрачноватыми историями о трау и морских девах. Ах!

Рожденный всплеском популярности «темных веков», исторический роман, как жанр литературы, прошел через горнило романтического флера в сторону реализма, обрастая по пути фэнтезийной составляющей (черпающей у него вдохновение), чтобы затем вновь возвратиться к классике своего времени. Быть может зачатки жанра и правда «можно усмотреть уже в Александрийскую эпоху»; но мне всегда импонировало высказывание Белинского:

«До Вальтера Скотта не было истинного романа... именно он дал историческое направление европейскому искусству ХIХ века».

Конечно Скотт далеко не первый автор кто обращается к прошлому делая его своим главным героем, но Шотландцу в некотором роде повезло поймать ту волну популярности, которая возвела его в ранг первых из равных. Вообще XIX век, стал эпохой больших культурных перемен. В той же России, как отмечал Адам Мицкевич:

«много говорили о местном колорите, об историчности, о необходимости воссоздавать историю в поэзии, в романе».

К историческим персонам обращается Пушкин, «последний летописец...» Карамзин пишет свою «Историю государства Российского», о которой «наше все» скажет, что

«даже светские женщины, бросились чи­тать историю своего Отечества, дотоле им неизвестную... Древ­няя Россия, казалось, найдена Карамзиным, как Америка - Колумбом».

Всплеск жанра одни связывают с ростом национального самосознания, другие полагают, что свою роль сыграли авторитеты литературного цеха (зачинатели моды). Впрочем, и те, и другие неизменно говорили о «шотландском чародее, который увлек за собой целую толпу «подражателей».

Для меня в детстве Скотт был первым из многих. Превосходя «подражателей» простотой языка и красотой изложения, он неизменно становился флагманом моего исторического интереса. При этом ожидая бурю и масштаб событий ушедших столетий я ни в коей мере не разочаровывался, получая скорее местечковую историю, обернутую в такой фон, где

«главные лица получают право быть поставленными на вершину и рассматривать важнейшие события в связи со своей индивидуальностью».

Сейчас Скотт скорее один из многих той плеяды «подражателей», где отдельные авторы, как, например, Гюго, стоят на куда более высокой ступеньке ранжирования. Любовь и популярность никогда не мешали мне стараться быть объективным (в той мере, где это вообще возможно, когда мы говорим об искусстве), потому признавая достоинства «шотландского чародея» я не могу не упомянуть о недостатках, тем более что в большей степени они проявились именно в данном романе.

История Найджела - это история больших перемен на пороге которых оказалась Англия XVII века. Со школьной скамьи мы помним о джентри и буржуазии, о росте торговли и начале колониализма, о победе буржуазной революции и реставрации монархии. Но за этими терминами и датами порой легко не заметить самого общества, где старая родовая аристократия практически превращена в «реликвию древности». Где молодые дворяне уже не живут поместьями или «лучами рыцарства» (скорее высмеивая донкихотство последних). Где всё большим влиянием и почетом обрастают горожане. Где «жизнь была неспокойной и распущенной». Где главный герой был «совращен с пути истинного аристократическим высокомерием и эгоистической роскошью». Да, царствование Иакова I вышло временем весьма неспокойным. Впрочем, Скотт, в очередной раз как будто насмехается над нами: Пороховой заговор, мятежные бароны, убийцы и лицедеи все это осталось за чертой тех нескольких недель, что стали временем пребывания Найджела в Лондоне, то что обещало быть грандиозной историей, осталось лишь упоминаниями, или чертами характера короля Иакова: «Я даже слышал запах пороха, я твердо в этом убежден». С другой стороны, именно этим Скотт меня всегда и притягивал - самый невинный сюжет, самая бытовая история, вышедшая из-под его пера, становится настоящим приключением. При этом её бытовая сторона всегда имеет масштабный исторический контекст:

«Все «частное» дано В. Скоттом в исторической перспективе: вымышленные герои - люди прошлых столетий - действуют среди исторических лиц, участвуют в событиях, имевших место в реальности».

Вообще герои всегда были одним из самых сильных мест романов Скотта. Шотландец никогда не представит вам лишнего персонажа. Если перед нашим взором идет обстоятельный рассказ о том, кто «показался в глубине аллеи и медленно шел по направлению к скамейке»; значит этому герою суждено сыграть свою роль. При этом он может встретиться нам лишь в нескольких главах, исчезнуть на добрую половину романа, но то, что своё дело он сделает, также верно, как и его пребывания на страницах произведения. В таком ключе романы Скотта сродни театральным пьесам, где есть десяток героев со своими чертами и характерами. При этом найдется место и историческим персонам (Иаков, герцог Бэкингем, принц Карл), и героям простым, причем, как правило, вымышленным.

Вторым важнейшим и сильнейшим ядром романов Скотта являются богатые описания. На примере «Приключения Найджела» мы видим Лондон, представленный в трех лицах, каждое из коих становится подмостками для наших героев. Как будто величественный Уайтхолл: «Наконец Уайтхолл принял в свое лоно нашего путешественника, который проехал под одной из великолепных арок работы Гольбейна, облицованной мозаичными плитками - под той самой аркой, с которой Мониплайз кощунственно сравнил Западные ворота Эдинбурга, - и выехал на обширный двор, где царил полнейший беспорядок, вызванный перестройкой дворца». Веселый и деловой Темпл-Бар и Флит-стрит, где гордые ремесленники выставляли свой товар на попечение горластых подмастерьев, и где веселые студенты проматывали свое невеликое состояние живя сегодняшним днем. И, наконец, «Эльзас»: «Так назывался на воровском жаргоне Уайтфрайерс, обладавший определенными привилегиями убежища и ставший благодаря этому приютом для лихих людей, не ладивших с законом». В окружение этих «лиц» как бы отдельными островками являются Сент-Джеймский парк («маяк» для обитателей Уайтхолла) и «первоклассный клуб молодежи той эпохи» Ресторация Божё («маяк» для молодых аристократов и студентов Темпла).

Скотт представляет нам Лондон, как бы в социальном разрезе: аристократическая верхушка и преступное дно. Своего заглавного героя автор делает как бы чужим для обоих лагерей. Найджел сталкивается и с соблазнами верхушки (карты, честолюбие, распутство) и с пороками дна (то же пьянство и азарт, но уже не в столь романтичном флере). Он пример героя, который вкусив утех высшего света потерял голову и вынуждено попал туда, где сумел наконец подумать и взглянуть на себя со стороны. Найджел - это растущий персонаж, хотя его рост и тяжело пронаблюдать. Любопытно, что оригинальное название произведения вернее было бы перевести, как «Фортуна Найджела», намек на азартные игры (одна из главных причин его падения) и на невероятное везение главного героя. Так, несмотря на чуждый для него мир Найджел всегда находит бескорыстную помощь и поддержку: в Темпл-Баре и Флит-стрите - это Джордж Гериот и Маргарет Рамзи; в Уайтхолле - это граф Хантлинген; в «Эльзасе» - это Марта Трапбуа.

Несколько особняком, как бы вне всего этого социального разреза, находятся два героя. Во-первых, это Ричи Мониплайз - слуга Найджела, выступающий для последнего, чем-то вроде vox rationis (лат. «голос разума»):

«ваша светлость ведет такой образ жизни, который я не могу ни одобрить, ни поощрять своим присутствием».

Пожалуй, Ричи - это одна из главных находок романа (причем это особо понимаешь если учесть, что ему уделяется не столь много авторского внимания). Он хвастлив, самонадеян, даже дерзок, и «все же не браните и не гоните его, ибо, поверьте моим сединам, в наши дни любовь и преданность слуги встречаются реже чем в те времена, когда мир был моложе». Во-вторых, эта фигура, которая стоит как бы на стыке старого и нового, думаю по наличии в моей рецензии латыни вы уже могли догадаться, что речь идет о короле Иакове I: «загадка будущих историков». Скотту было важно показать неоднозначную персону с очень неоднозначной судьбой (при этом не показывая нам самой судьбы, а изображая лишь следствие), трудность задачи выполнена с успехом. Иаков - это кладезь противоречий:

«Он отличался глубокой учёностью, не обладая при этом полезными знаниями; временами он проявлял проницательность, хотя не был наделён истинной мудростью; он любил власть и стремился сохранить и укрепить её, но готов был уступить управление государством и руководство своей собственной особой самым недостойным фаворитам; он смело отстаивал свои права на словах, но покорно смотрел, как их попирали на деле»;

думаю, что уже одно это открывающие описание стоит того, чтобы с нетерпением ожидать любой сцены с участием «мудрейшего глупца христианского мира».

Через характеры и мысли героев мы видим отношение самого Скотта к тем переменам, что происходят в правление Иакова:

«Не выражая симпатии ни праздному, скандальному и сомнительному свету, ни логовищу падших, притону нечестивого и безудержного порока и разврата - Эльзасу, В. Скотт противопоставляет им ценности, основанные на чувстве любви к родине и уважении человеческого достоинства».

Отсюда важную роль играют фигуры графа Хантлингена, с чьим образом особо контрастирует его собственный сын (вот вам конфликт отцов и детей) лорд Дэлгарно и чья арка закончилась наиболее трагически. Старый граф олицитовряет собой отжившие времена, как своим поведением, так и своими желаниями:

«Я был бы счастлив, если бы мои старые дубравы в Дэлгарно вновь огласились криками охотников, звуками рога и лаем гончих, а каменные своды замка эхом откликались бы на веселый смех моих вассалов и арендаторов, осушающих одну чарку за другой».

Такие акценты являются авторским правом Скотта, но его очарование временами ушедшими лишь довершает романтизацию «темных веков», которую он же когда-то и начал и, которую критикуют многие читатели наших дней вменяя это автору в вину.

Для меня романтизация эпохи никогда не была существенной проблемой. Надо понимать, что Скотт ставил цель популяризировать историю, особенно в глазах молодежи тех лет. Отсюда, небезызвестные «Дедушкины рассказы», адресованные не только родному внуку, но всему молодому поколению, и, представляющие собой, героизацию истории Шотландии.

Однако закрывая глаза на романтизм историй Скотта, я не могу не признать их структурное повторение. Практически каждое произведение идет по одной и той же проторенной дороге. Так исследователь Жачемукова выделяла пять центральных сюжетных столпов романа Скотта:

«1) путешествие; оно может быть вызвано ссорой со старшим поколением («Роб Рой», «Айвенго») или другими причинами, но в том или ином виде присутствует непременно; 2) любовь к прекрасной даме, встречающая на своем пути различные препятствия; 3) воспитание (перевоспитание) героя, в частности, под влиянием этой любви; 4) тайна; 5) интрига, связывающая политическую, культурно-историческую часть романа с собственной судьбой героя».

Когда читаешь одно два произведения с разницей в год, схожесть не так бросается в глаза. Когда постигаешь Скотта залпом, формируется мнение, что структурно все его романы про одно и тоже, антураж разный (и то не всегда). В «Приключениях Найджела» - это особо усугубляется финалом произведения. Вот ведь, действительно фортуна, кажется, что с Найджела все как с гуся вода, практически все отворачиваются от героя, почти во всех глазах он пал столь низко, что обратного пути не будет. При этом обвинение висит настолько тяжкое и безапелляционное, что непонятно, как вообще можно выкрутиться из данной ситуации. Но нет, история заканчивается максимально позитивно. Настолько, что мне даже становится обидно за героиню «Эдинбургской темницы». Злодеи получили заслуженное наказание, герои добились своего счастья (А заслужил ли его Найджел?), а сдерживающей нитью между всем этим стала история леди Гермионы, которая на протяжение всего романа казалось мне лишней и никуда не ведущей (хотя мы помним, что у Скотта не бывает лишних героев), но в итоге её несколько нелепая арка окажется главной причиной разоблачения лорда Дэлгарно...

Излишнюю структурность, кажется видит и сам Скотт, даром, что позволяет себе посмеяться над авторами прошлого, да и заодно над собой, выводя такие строки:

«Было время, когда рассказчик обязан был завершить свое повествование подробнейшим описанием свадьбы, укладывая молодых на брачное ложе и бросания чулка в толпу гостей. Через множество опасных и затруднительных положений автор приводил наконец героя и героиню к счастливой развязке».

Однако, шутка практически никуда не ведет, так как свадебная глава, пусть и не подробно расписанная, но все же есть. Специально для неё автор расчищает подмостки сцены, выводя на них всех главных героев романа, как на прощальный зрительский поклон.

О, времена романтизма, благородства, чести, храбрости, верности, рыцарского отношения к женщинам!
Так приятно иногда окунуться в этот потусторонний, несуществующий мир, канувший в лету. Высокопарные фразы, короли и герцоги, война, которая считалась самым доблестным делом для настоящего мужчины. Честно говоря, я убежденная пацифистка, но больше по отношению к современности. Мужчины у Вальтера Скотта сражаются не ради убийства людей, а за страну, за честное имя, за короля, за женщин. И отношение поэтому к ним соответствующее. И неужели было такое время?)
Герои романа немного однобоки в плане характера.
Король Людовик IX, к примеру, хитрожопый коварный, лицемерный властитель, который, по сути, думает только о себе.
Квентин Дорвард - мальчик-красавчик, смелый и справедливый, отчаянный и отважный, за словом в карман не лезет. От него просто невозможно не потерять голову, и читатель (особенно женская половина читателей) с первых страниц в него уже влюбляется и всю книгу завидует Изабелле, которой достается максимум его внимания. Идеальный мужчина практически, не правда ли?)
Изабелла - красавица, умная, скромная, хрупкая. Ну просто образец женственности, с которой девушкам нужно брать пример, а мужчинам влюбляться.
С другой стороны дурнушка Жанна, так несправедливо обруганная. Ну некрасивая, что ж теперь, если не выдалась красотой, то сразу уродкой называть и тыкать в нее пальцем всю книгу (что делает ее королевский отец). А ведь, очень милая, честная и хорошая особа. Мне она понравилась даже больше, чем Изабелла.
Вся книга - сплошные приключения, поток интересных событий, любовные томления (впрочем не приторные, что радует). Читается действительно быстро.
Одно мааааленькое "но" - такие книги хорошо читаются в юношестве, с горячим сердцем и жаждой приключений и подвигов. Чуть-чуть опоздала ко мне эта книга, но тем не менее удовольствие доставила.

Упокой, Господи, душу раба Твоего Вальтера Скотта! Он написал, кажется, почти безупречную христианскую книгу.
Как же полноцветно, полнозвучно и глубоко написано! "Не то что нынешнее племя" книг...
Вальтер Скотт гармонично сочетал описания природы, внутренних состояний героев и события... Это не занудно, а читать нелегко оттого, что мы привыкли к фаст-фуду.
По-христиански пишет о всех героях с любовью... Обо всех. И всегда. Меня трясло от возмущения при одном упоминании какого-нибудь героя в некоторых частях книги, а В. Скотт писал о нем и тогда так же честно, в подробностях и с любовью. А как интересно он пишет о Норне, ни капли не пренебрежительно! Блвггродно, с любовью, не унижая ее.
Он не унизил и не осудил никого (сами себя осудили некоторые, так и увы, ничего не поделаешь, свобода воли) и спас столько душ для Царствия Небесного, сколько по максисуму мог.
И каким мастерством надо обладать, чтобы в течение такой толстой книжки напряжение от отроты сюжета не ослабевало, при том, что ситуации разрешаются, и неожиданно!
А как души человеческие выписаны... Характеры.
Оказалось, это бесценно полезная для чтения книга. Настоящая Книга с большой буквы. Рекомендую. Ей бы быть обязательной и входить в списки лучших...

Упокой, Господи, душу раба Твоего Вальтера Скотта! Он написал, кажется, почти безупречную христианскую книгу.
Как же полноцветно, полнозвучно и глубоко написано! "Не то что нынешнее племя" книг...
Вальтер Скотт гармонично сочетал описания природы, внутренних состояний героев и события... Это не занудно, а читать нелегко оттого, что мы привыкли к фаст-фуду.
По-христиански пишет о всех героях с любовью... Обо всех. И всегда. Меня трясло от возмущения при одном упоминании какого-нибудь героя в некоторых частях книги, а В. Скотт писал о нем и тогда так же честно, в подробностях и с любовью. А как интересно он пишет о Норне, ни капли не пренебрежительно! Блвггродно, с любовью, не унижая ее.
Он не унизил и не осудил никого (сами себя осудили некоторые, так и увы, ничего не поделаешь, свобода воли) и спас столько душ для Царствия Небесного, сколько по максисуму мог.
И каким мастерством надо обладать, чтобы в течение такой толстой книжки напряжение от отроты сюжета не ослабевало, при том, что ситуации разрешаются, и неожиданно!
А как души человеческие выписаны... Характеры.
Оказалось, это бесценно полезная для чтения книга. Настоящая Книга с большой буквы. Рекомендую. Ей бы быть обязательной и входить в списки лучших...

Бесспорно, что произведения Вальтера Скотта имели большое значение, как для его современников, так и для потомков. Наследие «Шотландского чародея» рождалось уже в XIX веке, а слава, пусть и слегка померкшая, остается неувядающей даже столетия спустя. Впрочем, сам автор за славой и не гнался, нашего брата рецензента не жаловал: «главная цель рецензий, как правило, - продемонстрировать способность их авторов вымучивать критические суждения»; а свои труды называл: «пустым времяпрепровождением, вроде игры в мячик...». Хорошенький, однако «мячик» вышел у обитателя Абботсфорда не правда ли? Впрочем, вышесказанное я привел всего лишь одной цели ради – показать сколь ревностно и безразлично, субъективно и объективно, критично и беспристрастно Скотт относился к своему творчеству...

Можно, конечно, сказать, что «Великий инкогнито» богат причудами и противоречиями и это, как будто все нам объясняет. Но, думается мне, что для Вальтера Скотта всегда было важно личностное отношение к произведению: «Все жанры допустимы кроме скучного»; и неважно даже если это скучное написал ты сам. К целому ряду своих произведений Скотт относился неоднозначно, если не сказать критично. Так свою знаменитую «Ламмермурскую невесту» «Шотландский чародей» называл произведением: «столь же несообразным, сколь и объемистым»; а уж о «Чёрном карлике» и вовсе отзывался, как о нечто «уродливом и непропорциональном». Негативные эпитеты не всегда шли вкупе с читательской оценкой, но ведь и она была столь же субъективной тогда, какой является и сейчас, а значит то, что понравилось одному не факт, что зацепит другого. Однако «Монастырь», кажется, разочаровал абсолютно всех, от общественности: «Этот роман - из числа худших у Скотта...»; до самого автора, который в новом переиздании 1830 года даже разразился витиеватым предисловием служащим, кажется, исключительно одной целью – оправдаться перед читающей публикой: «автор не слишком удачно..., стремится снять с себя обвинение..., самонадеянно полагал..., существенным недостатком романа». «Монастырь» и впрямь произведение неоднозначное, и в год своего выхода(1820) заслужил весьма нелестное мнение у рецензентов: «скучный сюжет, тяжелый стиль, банальные характеры и неправдоподобная интрига»; что безусловно не могло не ударить по творческому самолюбию автора, который мог сколько угодно храбриться и указывать на незначительность своего труда, не прекращая при этом творчества и отстаивая его в исконном виде. Ведь даже тот же «Монастырь» был переиздан фактически в оригинальном своем варианте, автор ограничился лишь уже упомянутым предисловием и обилием примечаний, где как бы поясняет те вещи, что могли вызвать недоумение публики, но не меняя их ей в угоду: «У меня было большое желание изъять эти места из романа, но честнее будет, если я объясню, почему так получилось». Конечно, десятилетний разрыв ничто и автора легко бы поймали на стремление пойти у публики на поводу. Но думается мне, что если это и было одной из причин, то далеко не самой значительной, уж скорее Скоттом двигало то, что он сам метко выразил в предисловии: «Если шутка не вышла, мы пошутим опять». К тому же столь ли уж плох «Монастырь»? И столь ли критично относился к нему сам автор? Ох и не простая это история скажу я вам...

Начнём ,пожалуй, с того, что «Монастырь» произведение чрезвычайно личное в контексте местности и юношеских лет автора. Мелрозское аббатство, ставшее прототипом монастыря Святой Марии, возбуждало интерес Скотта еще в пору строительства поместья Аббатсфорд (особняк был построен к 1812 году, после чего достраивался, по мере появления финансов, до 1824 года): «Он отдавал аббатству много дум и времени... Гостей обязательно водил поглядеть на развалины...». Открывающий страницы романа образ отставного капитана Клаттербака, в определенном смысле роднит нас с автором: «Во время этих прогулок развалины монастыря неотступно пленяли моё воображение, и постепенно, начав с созерцания отдельных частей орнамента, я стал изучать общий вид величественного строения. Старый кладбищенский сторож помогал мне, рассказывая все, что он затвердил из монастырских преданий»; который также вел знакомство со сторожем Мерлозского аббатства исследуя его руины, ища: «сокровищницу древней лепки..., поэзию древних преданий». Сама же местность с протекающей рядом рекой Твид, её откосами берега, рощицами, ручейком, лощиной и, наконец, озером обросла ореолом таинственности и сверхъестественности. Скотт не был поклонником готической литературы, хотя определенные её приемы нет-нет, да проскакивают в его романах. Однако автор всегда интересовался народными преданиями и поверьями, которые должны были, по его задумки, быть воплощением народных суеверий столь присущих временам, в коих действовали его герои. «В юные годы, когда он начинал свою литературную деятельность, он строил свои произведения в большинстве случаев на "страшных" темах – появления сверхъестественных существ, которые вторгаются в жизнь героев и решают их судьбу»; это было не только следствие знакомства с готической литературой, но и влияние Сэндиноу (фермы в долине Твида), где маленький Уотти сталкивался с преданиями и легендами Пограничного края Шотландии. В конечном счёте все мы родом из детства, и впечатления его вплетаются в наше мировоззрение неосязаемыми нитями, голосами далекого прошлого. Предания Пограничного края пестрели историями о таинственных видениях, неупокоиных духах и, конечно же о феях, к которым в ряде регионов, как например в Ирландии и Шотландии, относили баншей. Банши представляли собой призрак женщины, предвещающей скорую смерть, в Европейской традиции образ баншей можно сопоставить с призраком Белой леди, хоть последняя более актуальна для материковой Европы, тогда как банши скорее элемент традиции горцев. Безусловно в легендах и преданиях Пограничного края Скотт ни раз встречал их образы и характеры поведения, что и нашло свое воплощение на страницах «Монастыря». Впрочем, сам автор отмечал, что на образ Белой дамы его вдохновило творчество немецкого писателя - Фридриха де Ла Мотта - в частности его знаменитая «Ундина», чья популярность, вероятно и послужила для Скотта причиной вступить на путь готической литературы.

Готические элементы были присущи не только ранним произведениям автора, в целом ряде его романов есть те или иные элементы мистического, на поверку оказывающиеся суевериями людей. Исключения конечно же есть, достаточно вспомнить «Ламмермурскую невесту», где фигурируют пророчество и призрак, однако даже в этом мрачном произведении, готические элементы не столько играют какую бы то ни было важную роль, сколько служат лишь фоном романа, придавая истории образ легенды. В «Монастыре» же роль сверхъестественного пугающе значительна, хотя и исходит в первую очередь от существа, которое вполне можно было прописать без значительного влияния на сюжет.

Белая женщина (или Белая леди) популярный образ западноевропейских, а также части восточноевропейских легенд. Её роль и влияние различны, однако многие мифы сходятся на ряде общих аспектов. Во-первых, это призрак связан с семьями, являясь либо прародителем рода, либо жестоко-убиенным отпрыском рода. В этой связи неудивительно, что легенды о Белой леди почти всегда связаны со знатными семьями, где «не могут обходиться обыкновенными святыми, которых всякий грешник может позвать на помощь... У них есть свои собственные святые». Во-вторых, призрак часто оказывает непосредственное влияние на кого-либо из отпрысков своего рода, являясь либо предвестием грядущей смерти, либо предупреждая потомков о возможной опасности: «И её всегда видят, как она плачет и рыдает перед тем, как кому-нибудь умереть в семье». Как существо из иного мира, неподвластного человеческому пониманию, Белая леди является как некий рок, которому не может быть присуща мирская суета. Скотт же вывел Белую леди Эвенелов, как существо как будто бы реальное и не лишенное эмоций... Впрочем, «Шотландский чародей» постарался нам объяснить, как он сам понимает характер этого существа: «непостоянное, капризное, изменчивое»; готовое помочь своей семье, но в то же время и подшутить над теми, кто навлек на себя её гнев. Пожалуй, у Белой леди Эвенелов куда больше общего с эльфами или теми же русалками и нимфами, что отсылает нас к «Унидне», чем с призраком в классическом понимании этого слова. Однако многочисленные биографы указывают, что еще одним возможным источником вдохновения при написании «Монастыря» мог стать роман Немецкого писателя Кристиана-Хайнриха Шписа «Петер — Маленький человечек», где аналогичный образ семейного духа покровителя имеет столь же мало общего с классическим призраком, столь привычным нашему пониманию, сколь и Белая леди Эвенелов. В любом случае публика оказалась настроена к образу сверхъестественного духа крайне критично: «отвергнутую за неправдоподобие». Для меня Белая леди тоже стал одним из недостатков романа. Отчасти по причинам её несоответствия с устоявшимся образом (но это меньшее из зол), отчасти из-за её пугающего влияния на сюжет. Касательно последнего важно оговориться – влияние влиянию рознь – одно дело дух-предупредительный или дух-проказник –пусть для романов Скотта это выглядит лишним, особенно когда мы говорим о вполне историческом повествовании, но все же такой вариант можно считать вполне допустимым. Однако совсем другое дело, когда встреча с Белой леди становится определяющий для характера героев...

В своём предисловии «Великий инкогнито» отметил, что введение в повествование сверхъестественных сил отчасти было обусловлено задачей: «сопоставить характеры церковных вассалов с характерами вассалов светских баронов». Однако в этих попытках придать повествованию некой «новизны» Скотт добился противоположенного результата. «Монастырь» пестрит действующими лицами, большинство из которых, как и всегда, впрочем, блестяще прописано. Однако есть в романе два печальных исключения из правила, на чей образ вероятно и пала печать той самой «сверхъестественной новизны», я говорю о братьях Глендининг – Хэлберте и Эдуарде. Их образы и характеры раскрываются уже в первых главах романа. Эдуард кажется человеком мягким и скромным, но его скорее можно было бы считать сосредоточенным и рассудительным. За счет своего ума, прилежания, усидчивости и ответственности он проявил большие способности в учебе, а потому легко смог бы стать опорой в семье, рачительным хозяином поместья, или же духовным отцом... Хэлберт прямая ему противоположность – неспособен усидеть на одном месте, не отличается прилежанием и любовью к труду ученому или сельскому: «К черту все эти книги и дураков, которые их выдумали»; более же всего он уважает силу, звон стали, охоту: «Я никого не хочу назвать лордом, кроме того храбреца, кто с мечом в руках отстоит свое звание». Разительному контрасту героев присущи и общие мотивы, главным из которых являются чувства к Мэри Эвенел, в которую оба влюблены. В обоих случая это порождает своих демонов в душе братьев. Хэлберт, видя, как много времени Мэри и Эдуард проводят вместе над книгами, снедаемый злостью, завистью и ревностью отворачивается от учения и желая более простого способа приобретения знаний обращается за помощью к Белой леди, встреча с которой чудесным образом меняет его нрав, укоряя слабые черты характера и обостряя благородные... И с одной стороны я понимаю, что образ Хэлберта выведенный в начале романа должен был служить контрастом с тем, каким персонаж станет по ходу, но перемена под воздействием магических сил... не обесценивает ли это героя в глазах читателя? Субъективно, конечно, но даже Скотт кажется не до конца уверен в разумности подобного подхода, а потому: во-первых, вкладывает в уста юноши следующие слова: «Объясни же мне, благодаря какому наваждению произошла такая перемена в моем сознании и в моих мечтах...?»; во-вторых, если в начале контраст работает таким образом, что нам читателям кажется, что перемена в характере Хэлберта радикальна, то затем мы видим, что он скорее обретает более человечный облик – от откровенно отталкивающего к противоречивому, каким и должен был быть с самого начала. Не забываем, что Хэлберт молод, а потому неудивительно, что ему свойственны юношеский максимализм и несдержанность, которые есть и у его брата: «наряду с основными чертами его характера – прилежанием, скромностью и неверием в свои силы, - бушевали те неукротимые страсти, которым подчинялись его предки...». Имея возможность сделать обоих братьев героями - за чьими развитиями было бы интересно наблюдать – Скотт либо уделил героям мало внимания (Эдуард), либо постарался пронести через магическое наваждение (Хэлберт и Эдуард), отчего в обоих случаях добился лишь прямо противоположных результатов.

Вдвойне досадно, что сам «Шотландский чародей» по всей видимости в образах братьев не видел никаких проблем, тогда как в другом персонаже находил корень основных неудач произведения. Английский рыцарь и эвфуист Пирси Шафтон был призван: «позабавить наших современных читателей»; и оживить серьезные сцены нелепостями и чудачествами прошлой эпохи. Эвфуизм с его сложными сравнениями, метафорами и поэтичностью, действительно выглядел в землях Приграничья, а следовательно, во всей этой истории нелепо, но в то же время в этой нелепости и крылась столь желаемая автором комичность. Отчего моё отношение к Шафтону и его роли, месту и представленности в романе скорее благосклонно. Однако, критики были настроены куда менее снисходительней, уповая в своих высказываниях на то что нелепость Шафтона в истории слома старого феодального и католического мира, порождает отнюдь не веселость, а скорее неестественность, что в конечном счете и побудило автора разразиться столь масштабной объяснительно-извинительной тирадой, да такой что значительная часть предисловия оказалась посвящена именно этой проблеме, над чем сам Скотт, верный себе до конца, не забывает пошутить: «Мы, пожалуй, слишком далеко зашли в рассуждении, имевшем целью доказать, что введение в действие романа юмористического героя, подобного Пирси Шафтону, всё поведение которого зиждется на некогда модных, а ныне устарелых и забытых причудах, скорее способно отвратить читателя своей неестественностью, чем дать ему повод для смеха». Можно также добавить, что сам образ Шафтона несколько анахроничен, ведь если говорить о распространение при дворе эвфуизма, то это скорее конец XVI века, тогда как время действия романа – середина XVI века, впрочем, на мой взгляд это незначительная погрешность.

У «Монастыря» действительно немало поводов для осуждения, к коим можно также добавить и развязку произведения, вызвавшую не меньшее количество кривотолков чем те нюансы, на которых мы останавливались выше... Однако, при всей «суровости и справедливости критике» не могу не отметить, что «Монастырь» далеко не самое слабое произведение в творчестве «Шотландского чародея», здесь множество достоинств, в которых иной увидит и сверхъестественную составляющую, и образы братьев Глендининг, и контраст дворцовых и сельских нравов, и развязку... В конечном счете искусство субъективно и раз уж роман: «вызвал у публики некоторый интерес»; значит шутка не была такой уж неудачной... А если вспомнить «Аббата»... Впрочем нет-нет-нет, эту тему мы, пожалуй, поднимем как-нибудь в другой раз.

Тот факт, что знакомство с творчеством замечательного писателя Вальтера Скотта и с жанром исторического романа я начала с произведения, требующего от читателя определенного терпения конечно же вина ни автора, ни самого произведения (которое меня все-таки вознаградило за усилия). Просто книжка смотрела на меня с полки мутным корешком, на котором не различить было ни имени автора, ни названия произведения, а на обложке оказался милый вьюноша с длинными волосами и в шляпе.

Начав чтение, я мысленно поблагодарила советских издателей, помещавших в начало книги небольшую критическую статью. Те упоминания и разъяснения, которые продиктованы идеологией тех времен легко угадываются и не затрудняют чтения и адекватного восприятия. А вот без такого введения в исторический и культурный контекст романа понять его было бы еще сложнее сложно.

Роман действительно требует терпения и стойкости. Жизнь героев в первой половине книги течет спокойно и размеренно и описывается довольно изысканным и сложным языком. Это немного затрудняет чтение, но зато потом нам открываются двери в самое сердце дворцовых интриг, тайных религиозных обществ и человеческих страстей.

Да, безусловно, самое интересное в романе - это персонажи, характеры, которых не предложит современная литература и, осмелюсь предположить, современная жизнь. Не хочу сказать, что сейчас все плохо и блекло и настоящие герои перевелись скажу об этом в другой раз, но все как-то по-иному Причем как со знаком "плюс", так и со знаком "минус".

Этот роман пропитан благородными чувствами чести, долга, верности и, конечно же, любви.

Самым интересным персонажем мне показался майор Бриджнорт. Удивительно интересный персонаж! По ходу чтения книги трудно решить для себя как к нему относиться. В нем борются два начала: человека и подданного своей страны и церкви. Благодарный и преданный женщине, выходившей его ребенка, его самую большую радость в жизни, он не может не противостоять взглядам ее мужа. В его душе постоянно идет борьба, но он действует из лучших побуждений и, став все-таки религиозным фанатиком, не теряет здравого смысла и благодаря этому все заканчивается для героев хорошо.

Рефлексия, на тему революции и Гражданской войны, частое явление в художественной литературе. Писатели, обращаясь к прошлому, как своих наций, так и всего континента (недаром Гюго говорил, что «всякая война между европейцами есть война гражданская»), редко могли придерживаться объективных позиций. Сама тематика братоубийственных войн, пусть даже порой им уже несколько сотен лет, это путь по минному полю, где каждый шаг, а вернее росчерк пера, чреват болотом политических, социальных и религиозных дрязг. Редкий человек может воскликнуть: «Будь они прокляты, эти гражданские войны»; в равной мере стараясь быть объективным к обеим сторонам конфликта. Писатель – это тот же человек, со своими чувствами и взглядами. Тот же Гюго, под влиянием событий реакции в период Реставрации, может и был сторонником республики, сочувственно относившийся к борцам за неё: «Я пишу одной рукой, а борюсь двумя»; но все же свое противоречивое отношение к революции он не утратил: прославляя её участников, как борцов с тиранией и деспотизмом, он боится её жестокости и немилосердия. Пожалуй, лучше всего это было выражено в романе «Девяносто третий год»:

«- Ты синяя? Белая? С кем ты?
- С детьми».

Вообще события Великой Французской революции по-разному отразились в душах людей. Одних поражая сомнениями, иных укрепляя в верности идеалов. В неспокойное время конца XVIII века, когда происходящее во Франции иные страны Европы называли не иначе как жакерия, когда новые войны озаглавливались не иначе как «Крестовый поход против революционной заразы»; стоит ли удивляться, что Скотт оставался: «целиком и полностью на стороне властей предержащих». Однако, не следует считать его человеком исключительно реакционных взглядов. Большинство исследователей склонны во мнение, что Вальтер Скотт был патерналистом, причем как в политическом, так и в социальном контексте. Дэвид Дайчес, автор книги «Вальтер Скотт и его мир» отмечает: «То, как обходится Промышленная революция с рабочим людом, вызывало у него ужас и отвращение, и с его рассуждениями по этому вопросу мог бы согласиться сам Маркс». Для Скотта личность и её достоинства зачастую не имели сословной привязки, скорее наоборот, концепция патернализма налагает на тех, кто обладает собственностью дополнительные обязанности – покровительства и опеки.

Конечно обращаясь к прошлому своей страны Скотт не мог проигнорировать период XVII века и событие Английской буржуазной революции, безусловно поворотного, как в истории Англии, так и во всем историческом пространстве. Его «Вудсток…» стал своеобразным связующим звеном (хотя хронология библиографии, да и сами авторские циклы, нам этого не подтвердят) между «Легендой о Монтрозе» и «Пуританами». Каждое из выше названных произведений повествует о непростой судьбе в истории Англии и Шотландии, когда политические, религиозные и социальные розни стали тем, что и было названо периодом революции и гражданских войн. Однако если в «…Монтрозе» мы сталкиваемся с начальным периодом этих событий, а в «Пуританах» уже скорее с их последствиями, при этом концентрируясь в большей степени на Шотландии; то «Вудсток…» будучи той самой исторической серединой, позволяет нам увидеть авторский взгляд перипетий гражданской войны происходивших непосредственно на Английской земле.

События романа погружают нас в 1651 год. Сын недавно казненного короля Карла I – Карл II Стюарт терпит поражение в битве при Вустере, с остатками верных людей он пытается бежать из Англии. Тем временем рвущейся к власти Оливер Кромвель намерен, как не дать возможностей для реставрации монархии, так и устранить все препятствия для своего возвышения: «упрочить одним ударом собственную судьбу и судьбу своих приверженцев». Вокруг Вудстока – этой древней охотничий резиденции Английских королей – разворачивается новая охота, где в роли загоняемой дичи выступает сам монарх.

«Вудсток…» не случайно становится основой взглядов Скотта на Гражданскую войну, хотя её очередной этап закончен, а дело роялистов кажется конченным, противоречия, рожденные событиями как 1642, так и в большей (для автора) степени 1649 годов не разрешены, а продолжают нарастать. Главным выразителем этих противоречий смело можно считать полковника Маркема Эверарда, судьба которого фактически служит нам интерпретацией национального раскола. Эверард – республиканец, пуританин, тогда как часть его семьи сохраняет верность монархии и англиканской церкви. Превратности Гражданской войны тяжким камнем лежат на сердце, как самого полковника, так и на тех, кто беспредельно любит его: «- Моя любовь была отдана раньше, чем я узнала, что значат эти слова – фанатик и бунтовщик… Большего он не получит и не будет просить, пока счастливый поворот истории не положит конец этим раздорам и мой отец с ним не помирится». Однако Скотт намерено не делает своего героя прожжённым революционером и фанатичным последователем Кромвеля. Его Маркем, будучи дворянином наделен чертами благородства и долга, что заставляет его колебаться, как в выборе действий, так и в преданности делу республики: «человек, о котором вы говорите, избрал свое место в великих смутах, раздирающих королевство, избрал его, быть может, ошибочно, но по совести, и поэтому он до сих пор достоин моей привязанности и самого высокого уважения…Он не знает эгоизма… Он не совершил бы поступка, который порочит его имя и оскорбил чувства другого человека, даже если бы наградой была вся Англия»; конечно отчасти это можно объяснить его любовью к родной кузине – Алисе Ли – которая, принадлежит к враждебной для него партии, но такое объяснение было бы в корне неверным. Маркем дворянин не только по отношению к своей возлюбленной. Его благородство, стремление к доброте и справедливости врожденно и распространяемо на многие явления. Он почитает старших, протягивает руку помощи слабым и неважно из какой они политической партии, а чувства долга по отношению к родной стране он готов поставить выше своих личных интересов и переживаний: «Если я принес в жертву свое личное счастье, то только для того, чтобы страна моя получила свободу совести и неприкосновенности личности, которой она наверняка лишилась бы при безвольном короле и при узурпаторе».

С другой стороны, Маркем остается человеком, которому свойственна политическая неопределённость, имевшая место быть в обществе в те годы. Следует напомнить, что к началу 50-х годов в Англии по сути так и не сложились новые институты власти. Популярность Кромвеля в армии, а также значительное участие последней в политике, делали Парламент фактически несостоятельным органом власти, унизительное прозвание Охвостье, было в ходу по обе стороны враждебных группировок, а, следовательно, парламент так и не будет рассматриваться многими, как политическая опора: «Кому-то надо доверить власть, чтобы восстановить и охранять общий порядок, а кто еще может удержать власть и управлять государством… Это Охвостье парламента не сможет сохранить авторитет». В таком ключе фигура Кромвеля казалось спасительной, но если иных к нему подталкивала фанатичная преданность или материальный интерес, то для Маркема Эверарда сей выбор был скорее меньшим злом: «Ничего не поделаешь, либо Кромвель, либо анархия».

Конечно Маркем не единственный герой революционного лагеря, но его характер и судьба служат не только делу интерпретации Гражданской войны, а работают также в контексте противопоставления её главному символу – Оливеру Кромвелю. Многие отмечали, что знаменитому лорду-протектору (впрочем, по хронологии романа он еще не наделен этим званием) Скотт уделяет очень мало внимания, а противопоставляя Кромвеля Карлу II, автор как будто однобоко выставляет акценты: «Как незначительна роль охотника и как велико участие дичи!». Отчасти это мнение справедливо, не случайно в начале я постарался хотя бы вскользь, но высказаться о значение авторского взгляда. Однако в оправдании Скотту стоит отметить, поразительный парадокс: одна из самых известных фигур Английской революции чрезвычайно сложна для исторического изучения.

О юности и детстве будущего лорда-протектора почти ничего неизвестно. Сын мелкого провинциального дворянина, унаследовавший небольшой участок земли (годовой доход в 300 фунтов стерлингов), стал ярчайшим примером того, как горнило революции и служба в армии может стать настоящим социальным лифтом. Большинство источников, как-то письма, речи, воспоминания третьих лиц, посвященных Кромвелю, начинаются с событий 40-х годов, тогда как все, что не затрагивает революционный и предреволюционный период, ограничивается слухами и домыслами: «Согласно одной легенде, в детстве Кромвель был знаком с будущим королем Англии — Карлом I. Мальчики часто дрались, и Оливер однажды разбил ему нос». В итоге врачебный документ, где Кромвелю в юные годы был поставлен диагноз: «крайняя меланхолия» стал чуть ли не единственным ранним источником хоть как-то изображающий лорда-протектора до роковых сороковых. Меланхоличность Кромвеля не ускользнула от внимания Скотта, последний возвел её в первопричину религиозного фанатизма диктатора: «Бесспорно, в жизни Кромвеля был период, когда его вдохновляла подлинная вера, и тогда в его натуре, слегка склонной к ипохондрии, появлялся фанатизм». Хотя и в вопросах веры лорда-протектора историки не могут похвастать единством. Вернее будет сказать, что религиозные-то взгляды Кромвеля вроде и не вызывают вопросов: «проблемы со здоровьем и личностные взгляды сделают его убежденным пуританином - индепендентом»; последнее ключевое, так как индепенденты полагали, что не должно быть никакой церковной организации, как и разницы между мирянами и духовными: «По моему разумению, более по христиански будет, если предоставить алчущей душе искать поучения там где она может его найти, - в устах ли светского учителя, которому право проповедовать дано одним только Небом, или у тех кто получил духовный сан и свои духовные степени от синодов и университетов – в лучшем случае собраний таких же жалких грешников, как они сами». Вопрос в другом: «А насколько сам Кромвель соблюдал ту пуританскую строгость, что символизировала его правление?»; есть мнение, что до Кальвина ему было далеко, а в его шикарных апартаментах звучала и музыка, и смех: «Может быть правильнее всего будет судить о нём и о других людях той эпохи, если допустить, что их религиозные чувства были отчасти искренними, а от части притворными, в зависимости от личной выгоды». Вообще может показаться, что Скотт предвзят к Кромвелю, выводя его скорее в черных красках, акцентируя нас на его жестокости: «Говорю тебе, если в списке казненных будет пропущен хоть один, ты поплатишься жизнью»; меланхоличности: «И он разразился потоком слез, что с ним иногда случалось… Причина их заключалась в характере этого необыкновенного человека, у которого глубокий политический ум и пылкий темперамент сочетались со склонностью к ипохондрии, приводившей к подобным сценам»; и стремлению к личной выгоде: «— Слушай, Пирсон, — сказал Кромвель, — ты три, даже четыре раза назвал меня ваше высочество — Правда, милорд? Я и не заметил. Прошу прощения, — отвечал офицер. — Нет, я на тебя не в обиде, — возразил Оливер. — Я в самом деле вознесен высоко и, быть может, вознесусь еще выше». Но это впечатление обманчивое. Во-первых, Скотт осторожен в создание образа Кромвеля, стараясь следовать источникам, где сохраняет ту самую противоречивость, свидетелем которой мы уже с вами были. Во-вторых, да Скотт больше симпатизирует Карлу II, но и в портрете монарха будет хватать отталкивающих черт, что мы еще с вами увидим. Наконец в-третьих, автор, несмотря на то, что вплоть до XIX столетия отношение к Кромвелю в исторической и общественной среде было скорее негативным, добавляет в его портрет черты решительности, смелости, воссоздавая перед читателем облик не только фанатика веры, но и талантливого организатора и умелого руководителя.

С самого начала Гражданской войны Кромвель не прекращает свои нападки по отношению к Парламенту, основной смысл которых заключается в неправильном ведение войны и неподготовленности армии: «Ваши отряды состоят большей частью из старых, дряхлых военных служак и пьяниц, а их отряды – из сыновей джентльменов… Неужели вы думаете, что низкие и подлые люди когда-либо будут в состояние померяться силами с джентльменами». Эти слова Кромвеля, адресованные полковнику парламентской армии Гемпдену, были не просто горьким упреком, они были констатацией факта того, что Парламент… проигрывает эту войну, не успев её даже начать. Исследователь А.Н. Бадак отмечает: «Действительно, уже к лету 1643 г. положение парламента приблизилось к критической черте… армия таяла на глазах от дезертирства и эпидемий». Итоговая победа круглоголовых почти целиком и полностью заслуга Оливера Кромвеля. Имея под своим начало несколько тысяч кавалеристов Кромвель сумел жесткой дисциплиной, наградами и постоянными тренировками сделать из них могучую силу способную изменить итог боя, недаром одна из легенд гласит, что прозвище кавалеристов Кромвеля - «железнобокие» - было дано им самим принцем Рупертом (одним из лидеров кавалеров). Исследователь Д.П. Алексинский приводит в своем труде фрагмент устава отрядов «железнобоких»: «Всякий покинувший свое знамя, или бежавший с поля боя наказывается смертью… Если часовой или дозорный будут найдены спящими или пьяными... они будут беспощадно наказаны смертью… Воровство или грабеж караются смертью». Насколько велика была роль дисциплины можно понять хотя бы на основание воспоминаний о штурме Брентфорда, рассказанного одним из героев романа Скотта – веселым кавалером Роджером Уайлдрейком: «Мы гнали перед собой все, как ветер мякину, пока нас не остановили лавочки, где продавали крепкие напитки и другие соблазнительные штучки». В конечном счёте войска Кромвеля оказывались в нужном месте просто потому что не тратили время на пьянство, грабеж и разгул… Вот и в «Вудстоке…» первая встреча читателя с Оливером Кромвелем происходит в момент, когда «он был занят обучением неуклюжего рекрута тогдашнему оружейному артикулу»; а подлинный бенефис будущего диктатора ждет нас в развязке, когда Кромвель хладнокровно, как и положено настоящему солдату, раздает приказы и готовиться захлопнуть капкан, чем напоминает нам «борзую, спущенную со сворки и готовую погнаться за дичью».

И всё же дичи досталось больше авторского внимания. Хотя Скотт изменил бы себе поступи он иначе, в конечном счете портреты королей всегда удавались ему особенно хорошо. Его Карл Стюарт (будущий король Карл II), обладает способностью и притягивать, и отталкивать одновременно. «Веселый король», таким его запомнит английское общество, вряд ли способен похвастать веселой жизнью. В юные годы покинуть страну и скитаться по Европейскими домам, где-то там за Ла-Маншем узнать о казни отца (можно только догадываться какие чувства обуревали его в ту минуту), что бы немедленно заявить свои права на Английский престол: «Король умер! Да здравствует…». Но давайте дадим слово юной Алисе Ли, пусть её рука, рука главной героини романа, нарисует нам образ того идеального монарха, за которого она принимает Карла Стюарта: «В нем воскресла вся рыцарская храбрость, все воинское искусство его деда, Генриха Французского; эти качества помогут ему вернуть трон; он унаследовал все милосердие деда, любовь к своему народу: как и дед, он терпеливо выслушивает даже неприятные советы, жертвует своими желаниями и удовольствиями для общего блага, и все будут благословлять его при жизни, а после смерти так долго будут помнить о нем, что даже по прошествии веков дурное слово о его царствовании будет считаться святотатством…». Именно образ идеального монарха, а не самого Карла, Скотт, устами Алисы не будет нам лукавить: «Вам лучше знать, сэр, — ответила Алиса, — ведь ходили слухи о его распущенности, которая, как бы ни оправдывали ее льстецы, во всяком случае, не подобает сыну мученика. Я буду счастлива удостовериться в том, что это не правда». Карл Стюарт действительно отличался весьма непривлекательными качествами, и речь здесь не о внешности (хотя и здесь имелись некоторые проблемы). Излишняя любвеобильность по отношению к противоположенному полу, распущенность нравов, свойственная в глазах Скотта юношам нового поколения Английского дворянства и уже ни раз поднимаемая в других романах, всё это не остается без внимания, а по ходу действия даже возводиться в абсолют настолько, что невинной Алисе приходиться жестоко разочароваться в своём кумире: «Государь! Чаша моего терпения переполнилась! Я слушала, не выражая гнева, самые унизительные предложения и старалась смягчить свой отказ стать любовницей изгнанного принца, как если бы отказалась принять от него настоящую корону. Но вы думайте, что я могу спокойно слушать клевету на всех, кто мне дорог? Не буду, сэр; и если бы даже вас окружали все ужасы Звездной палаты вашего отца, то и тогда я вступилась бы за отсутствующих и невинных. О своем отце я ничего не скажу, кроме того, что если у него теперь нет богатства, нет положения в обществе, почти нет крова и хлеба насущного, — это потому, что он утратил все это на королевской службе. Ему не нужно было идти на предательство или подлость, чтобы добыть себе богатство, у него самого были большие средства. А Маркем Эверард… Он не знает эгоизма… Он не совершил бы поступка, который порочил его имя и оскорбил чувства другого человека, даже если бы наградой была вся Англия и в недрах ее заключались сокровища Перу, а на поверхности раскинулся рай земной… Короли, ваше величество, могли бы еще поучиться у него». Вплоть до развязки Карл практически не вызывает сочувствия, пусть Скотт и старается сгладить углы, объясняя поступки изгнанника развращенным окружением и тяжелой судьбой. Однако жестокая отповедь Алисы и «врожденное благородство» делают своё дело, в некотором смысле Карл проходит в этой истории арку взросления, становясь тем идеалом, который Алиса Ли, аки Апеллес, рисует нам в начале. И вот «старый подагрик, помешанный на Шекспире» становится отцом; «кузен полковник, бунтовщик и фанатик» добрый друг и товарищ, даже став королем Карл кажется не забывает тех, кто был предан ему в том злосчастном Вудстоке.

Метаморфоза Карла не понравилась многим, но фактически Скотт просто остается верен себе, как романист. Его история – это история его взглядов, как литературных, так и личных, а потому не стоит и удивляться, что его хищник не лишен положительных черт, но только таких которые сохранят его образ жестокого охотника. Ну а дичь, она то же не так проста и невинна, но недостаточно чтобы самой превратиться в хищника.

Да, Вальтер Скотт, безусловно расставил акценты, отрицать это глупо. Его наиболее симпатичные персонажи либо приверженцы кавалеров, либо главный герой, традиционно для автора, мечущийся между любовью, верностью и долгом. Но даже так противопоставление Кромвеля, как антагониста, Карлу, как протагонисту, что бы не говорили многие, пожалуй, лучшая часть романа. При том, что в самой истории хватает традиционных для Скотта слабых мест – это и бросающаяся в глаза структурность повествования, его самоповторяемость, особенно заметная при сравнении с другими романами «Шотландского чародея». Наконец развязка, где вопреки жестокости и превратностям Гражданской войны, все заканчивается преувеличено благополучно. Для многих — это-то как раз и не будет проблемой, хотя даже сам автор позднее признает чрезмерную схожесть своих же историй. Но думается мне, что именно здесь, в «Вудстоке…», так целостно написанном полотне Гражданской войны, напрашивалась немного другая развязка.

Приятно-неспешное, подробное, поэтичное описание эпохи восстания якобитов 1745 года, когда попытка Стюартов вернуть себе английский трон ввергла страну в гражданскую войну. Это восстание, попытавшееся свергнуть ганноверскую династию, воспринималось шотландским народом как восстание против власти англичан и надежда обрести независимость Шотландии, разорвав унию 1707 года. Закончилось всё это трагически для многих шотландцев и шотландских кланов.

У Вальтера Скотта мы видим любовное воспроизведение сурово-романтичной шотландской природы, обычаев, своеобразных характеров горцев, гордых, бедных, упрямых, ограниченных интересами своего клана, слишком закрытых для перемен, которые несёт время, слишком диких в своём следовании природе, слишком вольных и неподверженных никакой дисциплине, но мужественных и верных, поющих свои странные гэльские песни.

Уэверли, юноша из знатного английского рода, получив отпуск по службе, посещает шотландских друзей, путешествует по шотландским землям, гостит в старинных замках и горских хижинах, пешком и верхом исхаживает холмы и долины, знакомится с разными людьми и незаметно для себя самого оказывается втянут в якобитское восстание, вот он знакомится с вождями кланов и уже представлен принцу Карлу Эдуарду Стюарту, претенденту на английскую корону.

Уэверли, находясь на службе короля Георга, смутно представляет ту границу, которая отделяет его от измены королю и отечеству. Уэверли слишком молод, неопытен и романтичен, его ум и сердце ещё не отягчены житейской мудростью, осторожностью, благоразумием, выгодой, он идёт туда, куда его влекут порывы души. Он сочувствует шотландцам, так же, как и автор и читатель, хотя в глубине души понимает, что дело это трагически обречённое.

Но шотландцы «выступили» (а это то же самое, что ирландцы «поднялись»), и Уэверли оказывается на скользкой тропинке меж двух огней. Он очарован мужеством шотландцев, их преданными сердцами, их древними легендами, их родством с суровыми скалами, тайными тропами, где каждый камень хранит свою историю. И в то же время юноша, приобретая опыт и взрослея, постепенно понимает, что дело восставших обречено на поражение. Мы вместе с главным героем скорбим о трагической участи шотландцев, которые пошли по своему пути за своей судьбой, потому что иначе они не могли.

После поражения восстания на шотландцев обрушились жестокие репрессии короля Георга, повлекшие разрушение феодально-патриархального строя, разорение кланов и гибель вождей, изгнание и отплытие многих за океан. И это только герою книги Вальтера Скотта шотландскому лэрду Брэдуордину удалось отделаться довольно легко и даже сохранить свою усадьбу, на самом деле мы вместе с автором понимаем, сколько тяжёлых судеб в то время оплакивала Шотландия.

Тот, кто вовлёк шотландцев в эту гибельную авантюру - претендент на престол Карл Эдуард Стюарт изображён в книге довольно нейтрально, молод, красив, красноречив, воплощённая легенда, живое знамя. После поражения в битве при Каллодене «красавчик принц Чарли» бежит, автор не распространяется по этому поводу, в романе мы следим за судьбой главного героя Уэверли, который приводит в порядок свою жизнь после своего невразумительного участия в противоправительственном мятеже.

Но по историческим справкам Красавчик принц Чарли переправился на остров Скай с помощью леди из клана Мак-Дональдов, переодевшись в женское платье под видом её служанки. Леди поплатилась за свой поступок, проведя год в тюрьме, но принц в дальнейшем не вспомнил о ней, видимо, относясь к её поступку, как к должному. С острова Скай принц Чарли переправился на французском фрегате во Францию, где жил в праздности и развлечениях, создавая легенды о себе, пока французский король Людовик не выдворил его из страны, не желая ссориться с Англией. Дальнейшие свои бесславные годы Карл Эдуард Стюарт проживал в тёплой неге итальянских краёв, не имея внутреннего родства со своим народом, однако пользуясь материальной поддержкой. И оставался легендой, воспетой в шотландских песнях и балладах, олицетворяя в памяти мужество, преданность и жертвенность шотландцев.

Драматичная история, связанная со старинной эдинбургской темницей – Старым Толбутом. Оригинальное название романа – The heart of Mid-Lothian. Сердце Мид-Лотиана (Среднего Лотиана). Мид-Лотиан - одна из областей Шотландии, граничащая с Эдинбургом. Старый Толбут с его толстыми стенами, дубовыми воротами, кованными железом, простоял несколько столетий, но тюрьму эту снесли ещё при жизни В. Скотта, он об этом упоминает. А на том месте, где стояла тюрьма Толбут, на мостовой крупной брусчаткой выложен рисунок в виде сердца.

Старый Толбут помнил много историй из жизни шотландских мятежников, разбойников, контрабандистов, а то и просто несчастных заблудших душ. В своем романе Вальтер Скотт повествует об одной из таких легенд Старого Толбута.

Это история отчаянного разбойника и смелого контрабандиста, любителя острых ощущений Джорджа Робертсона, родившегося в семье английского лорда и являвшегося наследником титула, но в юности пожелавшего жить рискованной жизнью авантюриста.

История началась в 1736 году, когда Робертсон, совершив свой дерзкий побег в день, когда была назначена его казнь, в ту же ночь организует мятежных эдинбуржцев для нападения на тюрьму, чтобы вытащить оттуда и казнить капитана городской стражи Претеуса, стрелявшего в безоружную толпу горожан. Задуманное дело эдинбургские мятежники под руководством Робертсона исполнили быстро и слаженно. Вот только вторая задача – в суматохе спасти из темницы свою возлюбленную Эффи Динс – Робертсону не удалась. Ну что ж, придётся спасать Эффи иным путём.

В течение долгого повествования мы будем следить за приключениями множества персонажей, втянутых в эту историю. Все персонажи яркие, характерные, есть комические, есть безумные, есть исполненные благородства, самые разнообразные характеры. Очень впечатляюща картина заговора бунтовщиков и осады тюрьмы. Страшновато-романтична сцена тайной встречи Джини Динс с незнакомцем у подножия скалы в лунную ночь.

Образ Джини Динс, сестры несчастной Эффи, восхищает силой характера, преданностью, чувством собственного достоинства, любящим сердцем и точным осознанием своего долга. Чтобы спасти свою младшую сестрёнку, Джини решается отправиться в путь в одиночку пешком из Эдинбурга в Лондон к королеве за помилованием. (Я посмотрела по современным расчётам – это примерно 660 км!). Джини не пугает ничто, она просто делает то, что ей велит сердце, и не сомневается. И ей удаётся!

Совершенно справедливо и предсказуемо описана жизнь Эффи и её мужа после окончания истории с помилованием. А любящую, гармоничную душой Джини Динс хочется назвать «сердцем Мид-Лотиана».

«Старая коптилка» Эдинбург