Уже через пару недель в Приморье наступило лето. А до того почти до начала июля все еще продолжалась не то весна, не то робкие попытки наступления лета.
Эту нерешительность природы мы ощутили во время той первой вылазки на природу. Тот выезд в Славянку оказался полезен тем, что нам удалось пообщаться в непринужденной обстановке. Но, по правде говоря, густой туман, прохлада и высокая влажность почти сводили на нет все красоты, но «эти метеоусловия» лишь слегка мешали задушевности бесед.
А через несколько недель пришло настоящее лето, весь туман куда-то исчез, море быстро прогрелось, воздух стал теплым, правда, все еще влажным. Голубое небо и синее море вызывали просто неописуемый восторг, который для нас – сухопутных обитателей европейской части страны, – думаю, был понятен.
Хотя мы с Борисом и прибыли с берегов моря, но Балтийского. Море там, вроде бы, и есть, но его присутствие как-то смазано. Чего ему не хватает, сразу не скажешь, но понятно, что не только солености воды.
С наступлением тепла в институте начинались экспедиции. Они, естественно, назывались морскими, а станции, где мы работали, носили тоже соответствующее название – МЭС – морская экспедиционная станция.
По институтским станциям, и вообще, по окрестным местам, в начале лета проводилась ознакомительная поездка. Мы впервые увидели наше институтское судно – довольно вместительное, в меру быстроходное и безотказное.
Первым делом посетили МЭС на острове Попова. На нем базировалась наша лаборатория, там нам предстояло «пускать корни». МЭС очень даже понравилась, и мы с Борисом даже начали строить планы, как будем начинать свою работу.
Потом направились к островам Большой и Малый Пелис. Там сделали остановку с ночевкой. Большой Пелис удивил тем, что посередине его совсем рядом с морем оказалось небольшое, но пресное озерцо.
Но мы ждали встречи с морем и отлично поныряли с маской и даже с аквалангом. Наловили разной морской живности – трепангов, гребешков и морских ежей. Подивились обилию трофеев и, наконец, отведали даров моря.
Впервые попробовали икру морских ежей, и она нам понравилась. Однако то, что она сильный афродизиак, как теперь называют это качество, мы не подозревали. Хотя коллеги и предупреждали нас о чем-то подобном, но мы не придали большого значения их словам.
То, что икра морских «ежиков» действует, как хороший кофе, поняли только утром, когда вдруг начало светать. То есть мы проболтали всю ночь, а спать не хотелось совершенно. Это возбуждение проявлялось лишь небольшой дрожью, как после крепкого кофе.
Еще одно ощущение осталось в памяти – это удивительный аромат даров моря. А вот в чем он заключался, трудно передать.
Самым сильным впечатлением в этой поездке стала высадка на самом южном острове – Фуругельме, а точнее, на острове Фуругельма – наверное, его открывателя.
Он так удален от побережья и так близок к границе, что его мало, кто посещает. Эта уединенность позволила сохранить растительность и живность острова в относительной целости. Мы увидели птичьи базары, нерп, отдыхающих на скалах, а в окружающих водах встретили множество морских животных. Говорили, что сюда даже заходят белые акулы, но, слава богу, редко.
Все наслышаны о колыбельных песнях. Они, действительно, помогают детям уснуть. Их ритмы и слова переносят малышей, так сказать, в объятия Морфея. Однако оказывается, встречаются «колыбельные» песни, после которых не только не уснешь, а и утратишь не только желание спать, но и душевный покой.
Сразу после приезда нас поселили в институтском общежитии. Оно располагалось поблизости от института, в одном из пятиэтажных зданий, тесно стоящих вокруг небольшого прудочка. Радость от новоселья портило одно обстоятельство – мы жили там на птичьих правах.
Особенность такого обитания была в том, что в трехкомнатной квартире общежития прописано примерно двадцать-двадцать пять сотрудников института. Правда, большая часть из них находилась либо в экспедиции на станциях, либо в Москве или Ленинграде, но в командировках. А оставшиеся – это примерно с десяток или чуть больше, сотрудников оказывались невольно соискателями крова и свободных коек.
Вот поэтому приходилось занимать любые свободные кровати, при этом твое, вроде бы, спальное место через неделю оказывалось с полным правом занятым возвратившимся сотрудником, так как он, как и ты, жилец этой квартиры.
Бывало и такое явление, когда число претендентов на койки заметно превышало их количество. Естественно, мы искали места у соседей или соседок. Это уж кому и как повезет.
Однажды мне пришлось ночевать даже на балконе – коль не удалось устроиться у соседей. У них количество мест тоже ограничено, и конкуренция бывала очень высокой.
Помимо упомянутых неудобств, необычным музыкальным сопровождением нашего сурового режима оказалось пение голосистых жерлянок. В том небольшом пруду под нашими окнами их водилось достаточно, для того, чтобы свести с ума сотню-другую жителей, а может, и побольше. С наступлением темноты земноводные начинали свои песни любви. По правде говоря, до десяти-одиннадцати часов вечера их пение не особенно мешало, и даже украшало эту местность.
Вообще-то пение этих животных отличается громкостью и даже мелодичностью. Но ближе к полуночи певуны уже мешали людям засыпать. И тут страдальцы понимали, что эти крики любовной страсти не дадут не то что глаза закрыть, а даже просто почитать или поговорить. Народ медленно свирепел, и начиналась борьба не за выживание, а за засыпание.
К счастью, а может, и к несчастью, тот пруд располагался прямо под окнами. И поэтому любой желающий заснуть, мог бросить в воду какой-нибудь тяжелый предмет. Падение чего угодно, вызывающее всплеск воды, заставляло жерлянок рефлекторно замолкнуть – ведь это мог быть сигнал тревоги.
Лягушки замолкали, и это давало возможность уснуть за какие-нибудь десять минут. Часть счастливцев засыпала, а кто не успевал, то продолжал борьбу, и начинал искать свой подходящий снаряд для метания по жерлянкам.
В конце концов, засыпали почти все. А утром народ спускался к этому злосчастному прудику, и искал свои орудия защиты, так как среди них встречались ценные вещи и не очень. Ведь иногда использовался и необходимый инвентарь, но попавшийся под горячую руку, к примеру, сковорода, кастрюля или теннисная ракетка, а бывало, и чайник.
Одного месяца борьбы за спальные места и ночного бдения под пение жерлянок оказалось достаточным, чтобы решительно перебраться на МЭС «Остров Попова». Там царила тишина и свобода, но возникала, откуда ни возьмись, куча работы.
Так первым делом, мы с Борисом построили туалет, старый же стал просто развалиной, похоже, после многолетней эксплуатации.
На МЭС, после начала работы нашего санузла, пошла в ход байка – стоит приехать ленинградцам, так они сразу строят гальюн. Название не туалет, а гальюн, соответствовало морской специфике наших работ.
Оказывается, лет пять назад на станции появился Сергей Ш., как можно догадаться, из Ленинграда. Он первым делом соорудил гальюн. И вот теперь мы – стали продолжателями этой необычной традиции.
Правда, коренные обитатели станции утверждали, что ленинградцы – это эстеты недоделанные, потому что они, видите ли, даже по нужде любят ходить с комфортом. Стало быть, они посчитали такую вычурную выходку недостойной звания бывалого полевика.
В августе в наших краях неожиданно появился интересный человек – Валентин Михайлович Дьяченко. Он очень увлекательно рассказывал об участии в съемках фильма «Белое солнце пустыни», где являлся ассистентом или помощником сценариста. Дьяченко выступал в нашем КИТе – «Клубе интересных тем» Академгородка.
Мы с Борисом там уже бывали несколько раз. Тем более, что от острова Попова до Владивостока всего два часа хода на рейсовом теплоходе.
Все были очарованы личностью Валентина Михайловича и его рассказами не только о самих съемках, но и о жизни его до войны, на фронте и в сталинских лагерях.
Нам захотелось еще пообщаться с этим бывалым человеком, и вдруг кто-то пригласил гостя к нам в Академгородок, но уже для общения в более узком кругу и в домашней обстановке. Долго договаривались о месте, где можно будет собраться, так как выбор «свободных» квартир или комнат был невелик.
Мы с Борисом из-за своих птичьих прав на жилье только прислушивались к этим вариантам. Выбор пал на комнату Димы Вышкварцева. Так я узнал, где живет легендарный Шкваркин, он же Дима Вышкварцев, увидел его и поближе познакомился.
Эта «квартирная» встреча с Валентином Михайловичем оказалась очень интересной, так как круг желающих пообщаться невольно сузился. Поэтому люди собрались не случайные, а друг с другом знакомые и близкие по духу. Рассказы нашего гостя «про жизнь» впечатляли неожиданными поворотами.
Ему выпала трудная судьба. С фронта из артиллерийской части он угодил в лагерь. Все случилось, считай, из-за пустяка. Дьяченко – командир батареи – посетовал в узком кругу, что для пристрелки им давали меньше снарядов, чем у немцев. И за это «восхваление» врага он получил десять лет лагерей. Угодил В. М. на лесоповал. Через несколько лет, как образованного и боевого командира, его назначили бригадиром.
После 1953 года В.М. выпустили на свободу. Поначалу не было никакой интересной работы. По впечатлениям пережитого и крутых жизненных поворотов Валентин Михайлович начал писать сценарии.
В последнее время он работал во ВГИКе на сценарном отделении. На съемках у Мотыля именно они придумывали те фразы, которые из фильма пошли в народ, как яркие афоризмы.
На нашем «междусобойчике» говорили не только о кино, но зашел разговор и о поэзии. Как часто бывает, кто-то из настоящих любителей поэзии читал стихи (таким мастерам я всегда слегка завидовал). И тут наш гость предложил устроить небольшой конкурс по стихотворчеству. Почти все включились в состязание, а некоторые тут же начали строчить свои вирши.
Я тоже решил накропать несколько строк, но сомневался, что получиться что-либо путное. Больно уж тема, волнующая меня, казалась прозаической – «за дружбу, которая не ржавеет».
В это время черная кошка раздора уже пыталась пробежать между мной и Борисом – неожиданно началось преображение моего друга. Мне захотелось намекнуть на этот неожиданный поворот в наших отношениях и напомнить о былых планах и дружеских обещаниях. Поэтому получилось даже два стишка – один для конкурса, а другой я передал Борису.
Стали читать каждый свое, дошла очередь и до меня. Я прочитал и понял, что получилось неплохо. Тут и Борис посмотрел на мое послание, заржал и стал его читать вслух. Оно тоже понравилось и, в конце концов, я неожиданно вышел на первое место.
Сейчас эти стишки хранятся у Татьяны – тогда жены Димы и хозяйки квартиры. Но они стали недоступны, так как Таня теперь регент одного из церковных хоров Псково-Печерского монастыря! Вот какой случился поворот на ее жизненном пути!
Правда, это лишь мои предположения, что Таня взяла наши писания, когда уезжала с Дальнего Востока. Жалко, что не выпросил их, пока мы жили поблизости друг от друга.
Действительно, в нашей жизни бывают настолько неожиданные перемены, что и представить невозможно. Одно то, что Таня и Дима разошлись, уже удивило многих. Но поразило и известие, что Таня уехала куда-то, считай, на край света, да еще вдруг стала регентом хора.
Хотя такой же, почти невероятный кульбит мог случиться и со мной. После стихийного конкурса по «стихоплетству» Валентин Михайлович предложил мне попытать счастья – поменять одну интересную работу, ради другой, может быть, не менее увлекательной.
Он посоветовал поступать учиться на сценарное отделение ВГИКа. Это было заманчиво, но уж очень большим казался риск провала. Да и моя интуиция молчала, как партизан.
Теперь, задним числом, думаю, что надо было бы попытаться себя проверить. Другой причиной отказа пойти на этот риск стала необоснованная эйфория, случившаяся у нас после недавней защиты.
В то время будущее рисовалось нам в розовых тонах. Казалось, что три – пять, ну, самое большее, семь – восемь лет, и мы сделаем докторскую работу. Между тем, возможность не состояться мне как сценарист показалась очень реальной.
Может быть, тут дала себя знать моя школьная история, когда «литераторша» внушала нам – парням, что мы в разной степени бездари, и написать сочинение на четверку и, тем более, на пятерку выше наших сил.
После выпускного сочинения она «обрадовала» меня заявлением: «Ну, а вам-то, Свешников, и тройки, надеюсь, хватит». А мне бы и хватило, так как в те времена в вузах не брали в расчет школьные отметки в аттестате. Решающей являлась отметка за сочинение, написанное на самом вступительном экзамене.
Хотя позднее я написал хорошее сочинение при поступлении в университет, но последствия «пожеланий» учителя оставались, и сомнения в душе тоже.
Теперь-то я вижу, что хотя бы сценарии научно-популярных фильмов я мог бы писать, так как замечаю многие «ляпы» в том, что показывают по телевидению.
С Валентином Михайловичем мы еще несколько раз общались. Наконец, мы с Борисом решились и пригласили его в нашу еще более тесную компанию, на остров Попова. Поехало почти десять человек. На рейсовом теплоходе мы добрались до места, погуляли по острову и показали нашу МЭС.
Вечером все собрались в столовой. Погода, между тем, портилась, надвигался тайфун, но он не смог повлиять на наше настроение.
И тут, совсем некстати, ветром где-то оборвало провод, и погас свет. На этот случай у каждого имелся небольшой запас свечей. А при свечах да под гитару, а потом под анекдоты и всевозможные байки, время летело быстро, настолько всем было интересно.
Единственным музыкальным сопровождением той встречи стали песни композитора… Вайнберга. Мы этого имени тогда еще не знали, но прослушав много раз одну и ту же пленку с песнями Винни Пуха, установили автора, присмотревшись потом к титрам мультика.
На обесточенной МЭС эти песенки, звучащие из кассетного магнитофончика Геры, – сына одной из сотрудниц – были отличным, но единственным звуковым фоном. И даже теперь, услышав голос Евгения Леонова: «Хорошо живет на свете Винни Пух..», я вспоминаю ту нашу поездку.
Под мультяшную музыку даже танцевали. А под конец вечера мы с Борисом сымпровизировали танец двух петухов-соперников. Никто не знал еще, что впереди нас ждут, действительно, сложные отношения, а этот танец обернется прелюдией к ним.
За окном уже шел сильный дождь. Тайфун, хотя и обошел нас стороной, но краем все-таки захватил. Мы подъели уже все запасы, а пополнить их не представлялось возможным. По случаю стихии оба магазина на острове закрылись, а из-за штормового предупреждения рейсовые теплоходы не ходили.
При большом волнении в проливе, а оно было видно из наших окон, не особенно половишь камбалу. Но оставался еще один источник пищи – утки. А правильнее, не утки, а бакланы – более крупные птицы, но довольно трудная добыча.
А все потому, что при выстреле баклан мгновенно ныряет, и дробь бьет уже по пустому месту. А плывет он под водой минуту или больше, и часто выныривает так далеко от охотника, что остается только рукой махнуть на этого ловкача.
Но есть у баклана одно слабое место – любопытство. Если ему что-либо покажется необычным, то пролетая мимо, он может вернуться и попытаться рассмотреть это что-то непонятное. Только на эту сторону его поведения мы и рассчитывали. Баклан бы нас устроил, а хлеб, макароны и картошку мы уже достали у соседей.
Народу, желающего поохотиться, набралось много, но лодка «Прогресс» не резиновая и поэтому выехали только пять человек. Но и этого было с избытком – двигались мы совсем не прогрессивно.
Прямо против станции, в проливе Старка, разгулялась довольно большая волна, но на руле сидел Толя Ф. – человек бывалый, умелый и спокойный. Он вел лодку осторожно, и бортом к волне не ставил. Для того, чтобы бакланы нас не боялись, мы свое ружье им не показывали.
С этим ружьем в ногах сидел я, так как уже завоевал некоторый авторитет по стрельбе. Но бакланы не хотели ни подлетать, ни близко подпускать. И тут, на наше счастье, откуда-то сзади появилась стайка бакланов, но летели они немного стороной. Наш Толя в нужный момент подбросил вверх пустую канистру, и это привлекло внимание птиц.
О проекте
О подписке
Другие проекты