– Ты чего, дочка?!

– Спите! Все нормально…

Действительно прав был Никодимов, когда утверждал, что его «всякая собака знает». На улице его узнавали. Просили дать автограф или сфотографироваться с ним на память. Никодимов послушно нес бремя славы и никому не отказывал: тщательно рисовал свою ветвистую подпись на разных случайных бумажках и обложках журналов и становился перед объективом фотоаппарата плечом к плечу с теми, кто желал видеть на фото никодимовскую физиономию рядом со своей.

Отказал Никодимов только однажды. Когда одна сорокалетняя пухлая дама с открытыми белыми руками и ярко напомаженным ртом попросила его сфотографироваться с ее собакой, пойнтером, по кличке Рекс. Сам Рекс отнесся без особого интереса к предложению своей хозяйки и, натянув поводок, угрюмо взглянул на Никодимова, судя по всему, особенно псу не понравился выпирающий живот последнего. Да и Никодимов почувствовал себя уязвленным: не для того он мучается с ножом в животе, чтобы сниматься на фото с барскими собаками, точно тургеневский Герасим. И он отказал пухлой даме. И ушел с гордо поднятой головой. И в течение дня, оскорбленный столь мерзким предложением, решительно проходил мимо тех, кто бросался к нему за автографом или просил сфотографироваться на пару.

Время шло. Дело с получением инвалидности затягивалось. С работой тоже не было определенности. Но зато теперь Никодимова, как знаменитость, приглашали на всякие совещания, симпозиумы, форумы, на вручение премий и открытие памятников. Одетый в пиджак и галстук, он в качестве почетного гостя сидел в президиумах в компании с космонавтами, крупными чиновниками, известными артистами и учеными с мировыми именами. Все они жали ему руку, восхищенно заглядывали в глаза, похлопывали по плечу. Денег, правда, за участие в этих мероприятиях не платили, и Никодимову вскоре всё это стало в тягость. Слава, конечно, дело приятное, но из нее одежду не пошьешь… Хотелось нормальной работы, а не бездарной траты времени. Опять же: выпивать нельзя, курить врачи тоже не советовали, дела нужного нет – тут невольно завоешь подобно зверю на луну.

В трудный для Никодимова момент, когда он уже стал подумывать: а не сделать ли ему харакири (предмет для подобной процедуры, можно сказать, всегда был под рукой, стоило лишь взяться за рукоятку), – вновь объявился неугомонный Пришельцев.

– Не хотите в Книгу Гиннесса, черт с вами! – сказал он, оглядывая Никодимова и подувявшую за последнее время Тамару – той, чтобы содержать семью, приходилось теперь трудиться на двух работах. – Я не сплю, постоянно думаю о вас… И нашел Ивану дело! – Глаза Пришельцева радостно сверкнули.

Тамара подозрительно взглянула на него.

– Какое?

– У меня свояк в цирке на Цветном – иллюзионист, свой номер имеет. Он может взять Ивана к себе.

– И что я там буду делать? – осторожно поинтересовался Никодимов.

– Будешь полуголый в арабских шароварах ходить по арене и показывать публике свой живот с ножом. Потом исчезнешь в шкафу – тут уж Филипп, свояк, постарается.

– И всё?

– И всё. Дело пустяковое и зарплата неплохая. В артистах будешь числиться. Опять же, свояк обещает, что имя твое на афише будет отдельной строкой! Феномен Никодимова! Аншлаг обеспечен!

– Вы с твоим свояком ничего лучше придумать не могли? – спросила устало Тамара. – Мне и так от людей проходу нет, а тут вообще… Что я буду отвечать на вопрос: чем занимается ваш муж? Ходит в цирке с голым пузом как идиот?! Увольте!

– Уж больно ты привередливая, Тамара! – обиделся Пришельцев.

– Не привередливая, а совестливая!

Как и в прошлый раз, Тамара достала из буфета ту же бутылку водки и две рюмки. Налила себе и Пришельцеву. Вместо закуски придвинула гостю вазочку с печеньем.

– Сам подумай, – сказала она Пришельцеву доверительным тоном, – мужик вместо того, чтобы делом заниматься, живот показывает… Стыдно! Уж лучше воровать… – И выпила свою водку.

Закусывать не стала, лишь слегка поморщилась.

Пришельцев покачал головой, не согласный с нею, тоже выпил и захрустел печеньем…

Прошел месяц. Ажиотаж вокруг Никодимова поубавился, и супруги вернулись в свою квартиру.

Как-то вечером к Тамаре зашла соседка посудачить. Это была романтически настроенная дама, несмотря на свой зрелый возраст. Есть такие особы, которые радуются всему на свете до конца своих дней. Женщина привела с собой пятилетнего внука, которого ей подбросили на вечер дочь с зятем, отправившиеся в театр, – не оставлять же мальчишку в квартире одного. Мальчик был простужен, часто кашлял, но подвижности в связи с болезнью не утратил. Постепенно, играя сам с собой, перебрался с кухни, где женщины вели разговор, в гостиную. Там он обнаружил Никодимова. Тот сидел на стуле в расстегнутой рубашке и мрачно смотрел в экран телевизора. Мысли о том, чтобы сделать себе харакири все чаще возникали в его голове. Внимание мальчика привлек открытый живот Никодимова и торчащая из него рукоятка ножа. Ничего подобного ребенку видеть не приходилось, и мальчик некоторое время стоял напротив Никодимова и, срываясь часто на кашель, смотрел, как загипнотизированный, на его живот. Потом, движимый любопытством, подошел поближе. Темная костяная рукоятка ножа с металлическим концом манила его, как дорогое ювелирное изделие манит грабителя. И он, одолев очередной приступ кашля, спросил у Никодимова: можно ли ему потрогать то, что торчит у того из живота? Можно, согласился бывший механик, изнуренный печалью. И даже не предупредил мальчика, чтобы тот был аккуратнее, когда станет трогать рукоятку. Да пусть хоть повиснет на ней, подумал он. Вот будет потеха, если маленький ребенок умертвит взрослого мужика! Но мальчик, следует признать, был деликатного воспитания, и не стал грубо хвататься за рукоятку. А только раз-другой легонько коснулся ее своими розовыми пальчиками. Потом спросил: не больно? Нет, признался Никодимов и порадовался тому, что есть еще на свете такие милые участливые дети. И вслед за этим тоскливо подумал: а подрастет мальчишка и будет снимать на мобильник, как его сверстники жестоко избивают друг друга. И тут же себе ответил: этот не будет! И провел ласково ладонью по волосам мальчика. И вдруг ему страстно захотелось жить, делать что-то полезное для других, и все прежние мысли о харакири улетучились.

Заглянувшие в комнату Тамара и соседка были удивлены, что мальчик перестал кашлять. Это, собственно говоря, и привело их в гостиную. Соседка присела возле внука на корточки, заглянула ему в лицо. Нос ребенка был сух, хотя еще несколько минут назад он был воспален и красен, и кашель, как ни странно, прекратился.

– Вот это да! – воскликнула соседка. – Ребенок здоров! Что случилось? Вы давали ему какие-то таблетки?

Никодимов пожал плечами.

– Нет.

– Тогда ничего не понимаю…

– В чем дело, Иван? Рассказывай, – выступила вперед Тамара.

– Рассказывать нечего. Ребенок попросил потрогать рукоятку ножа, я ему разрешил, вот и все.

– Так у вас, Иван Федорович, открылся целительский дар! – возбудилась соседка. – Это же здорово!

– Глупости, какой дар! – поморщилась Тамара, но как-то все же задумалась.

Через день все проживающие в доме знали, что у мужика с ножом в животе, у того самого, что живет во втором подъезде, открылся дар целителя. Говорили, что он излечивает от многих болезней, и вроде бы может излечить рак. Стоит только подержаться за нож в его животе, и болезнь отступает. Ну и понятно, что тут началось. Все хворые в доме, а таких оказалось немало (в противовес утверждениям некоторых больших начальников, что нация здоровеет день ото дня!), все они, прихватив с собою заключения врачей и рентгеновские снимки или просто так, отправились во второй подъезд и выстроились у дверей никодимовской квартиры, наподобие воскресной очереди в мавзолей Ленина.

Дело происходило в субботу, и Тамара была дома. Когда она открыла дверь и увидела за нею скопление людей, то сперва подумала, что у нее, под ванной, вероятно, прорвало трубу и заливает соседей снизу, и те явились к ней выразить свое возмущение. Потом сообразила, что дело не в трубе и люди явились по другой причине. Только после сбивчивых объяснений собравшихся она, наконец, поняла, что эти женщины и мужчины явились к ее мужу лечиться и желают подержаться за рукоятку ножа, о чем уже были наслышаны. Тамара стала убеждать пришедших, что это – полная глупость и муж ее никакой не целитель. Но народ ей не поверил. Женщина лет сорока пяти, с бледным бескровным лицом, стоявшая первой, со слезами на глазах умоляла принять ее. Слезы подействовали на Тамару. И она, попросив подождать, ушла в квартиру с намерением обустроить место для приема. Раз люди желают обманываться, подумала она, пусть обманываются.

Никодимов, когда Тамара сказала ему, чего хотят люди, собравшиеся за дверью, замахал руками и отказался участвовать в этой сомнительной затее. Брось! – сказала Тамара. Если люди верят, не надо им препятствовать! Не ты же зазвал их к себе, обманув предварительно с помощью рекламы в Интернете или по радио. А вдруг и вправду это им поможет, как помогло внуку соседки! Тамара умела убеждать, имела серьезное влияние на мужа, и Никодимову пришлось согласиться.

– И что я должен делать? – спросил он обреченно.

– Сядешь в гостиной у стола, и когда войдет тот, кого я впущу, дашь ему потрогать рукоятку ножа и скажешь несколько утешительных слов, – объяснила Тамара.

– Я механик, а не проповедник, и не умею говорить утешительные речи! – заявил Никодимов.

– Не прибедняйся! Язык у тебя подвешен, особенно когда выпьешь! – парировала Тамара.

– Ты же сама говоришь, что мне нельзя пить, – сказал Никодимов. И спросил в свою очередь: – А ты не боишься, что нас… того… могут привлечь за такое врачевание?

– Брось! – заявила Тамара. – Люди сами рвутся к тебе, их на веревке никто не тянет… Видел бы ты их глаза! Одна женщина просто обливалась слезами.

Одним словом, Никодимов начал принимать хворых. Для порядка спрашивал посетителя, чем тот болен. Выслушав, говорил, что надо надеяться на лучшее. Вот он, к примеру, Никодимов, получил нож в живот, и не умер, а продолжает жить. Значит, надо верить, что избавление от недуга возможно и исцеление придет. Молодец, кивала мужу Тамара, находившаяся тут же в комнате и следившая за происходящим. После этого Никодимов просил посетителя подойди поближе, распахивал халат, в котором принимал хворую публику, и, указывая на рукоятку ножа, говорил: коснись, брат мой (или сестра моя), рукой! Шокированный увиденным (одно дело, когда об этом говорят знакомые, другое – когда сам видишь нож, торчащий из живота), посетитель осторожно прикасался к рукоятке и стоял так несколько мгновений, точно вкопанный. Потом считал своим долгом положить в картонную коробку, стоявшую на столе, некоторую денежную сумму по собственному усмотрению (эта сумма супругами Никодимовыми не оговаривалась), и уходил, умиротворенный, в полной уверенности, что чувствует себя гораздо лучше, нежели до прихода сюда.

Жильцы дома, побывавшие на сеансе излечения у Никодимова, стали обмениваться друг с другом впечатлениями относительно своего самочувствия. Женщина, с бескровным прежде лицом, умолявшая Тамару со слезами на глазах допустить ее на прием к мужу, первая сообщила, что благодаря Никодимову избавилась от болезни легких, от которой страдала долгое время. Она как-то посвежела, приосанилась, в глазах появился огонек. Следом за нею поведала соседям о своем исцелении Ариадна Львовна, педагог музыкального училища, страдавшая два последних года от сильных мигреней, от которых не помогали ни заграничные таблетки, ни народные средства в виде отваров из трав. «Представляете, – говорила она возбужденно слушавшим ее исповедь женщинам, – мне захотелось смотреть на мужчин! Ни много ни мало! И это в моем возрасте!» И она как-то игриво хихикнула, словно какой-то проказник мужского пола ущипнул ее за ягодицу.

Сантехник Улыбин, страдающий запоями, которого жена насильно привела к Никодимову, перестал пить и уже четвертые сутки не думал о водке, и все свободное от починки унитазов и кранов время хватался за книгу, и не ложился спать до двух ночи, не в силах отложить в сторону свое чтение. Когда же его жена Даша увидела, что он дочитывает третий том «Исповеди» Руссо, она чуть не лишилась чувств. Слава Богу, рядом оказалась ее мать, заехавшая в гости, она и откачала дочь с помощью нашатыря и еще каких-то капель. А Даша на другой день помчалась в ближайший храм и поставила там свечку – во здравие Никодимова. Когда же через неделю Улыбин заявил жене, что собирается поступать в университет на филологический факультет, тут Даша потеряла сознание; не помогли материнские капли, потребовалась «скорая помощь», которая увезла несчастную женщину в институт Склифосовского, где ее три дня выводили из комы.

Профессор Чибриков, признанный авторитет в биологии, знающий такое, что не снилось американским научным светилам, стоящий на пороге открытия мирового значения, так вот, этот самый Чибриков, треть жизни мучившийся, стыдно сказать, запорами, этот уважаемый человек, побывав на приеме у Никодимова, уже на вторые сутки стал регулярно посещать туалет, не испытывая никаких проблем, словно перед посещением данного места выпивал целую бутылку касторки. «Варвара Семеновна! Милочка! – кричал он жене. – Началась другая жизнь!» Слава Богу! – крестилась Варвара Семеновна и в подробностях рассказывала друзьям и подругам о чудесном излечении своего супруга.

А дальше молва довершила свое дело. О Никодимове заговорили повсюду как об уникальном целителе, который излечивает своей энергией, передающейся больному через рукоятку ножа. От посетителей не было отбоя. Люди записывались за месяц вперед. Правда, как повелось в нашем отечестве (что уж тут поделаешь!), для vip-персон делалось исключение – рядовой гражданин может подождать, а вот тот, кто обременен государственными заботами, ждать не может. В общем, важных людей пропускали без очереди. Этим занималась Тамара, заметно повеселевшая в последнее время. Сам Никодимов ничего об этом не знал.

Как-то приехал министр с целой свитой сопровождающих, которая с трудом разместилась в коридоре небольшой никодимовской квартиры. Охрана стояла на лестнице и внизу у лифта, затрудняя жильцам передвижение к своим квартирам. Какая хворь мучила министра, осталось тайной, о неразглашении которой с целителя и его жены взяли подписку. Острословы поговаривали, что министр хотел излечиться от застарелой гонореи. А там пойди проверь, так ли это?

Однажды появился известный олигарх, владелец нефтяной компании и крупной недвижимости в разных уголках Европы. Он желал избавиться от язвы. Заграничные врачи, у которых он лечился до этого, не помогли. Тогда олигарх решил обратиться за помощью к Никодимову: а вдруг поможет! С видом паломника, касающегося христианских святынь, коснулся он рукоятки ножа и смиренно вдохнул. Уходя, бросил в коробку на столе пачку пятитысячных купюр. Тамара, убирая после деньги в потайное место, даже запела от возбуждения, чего давно уже не делала. Еще бы ей не петь – жизнь наладилась! И при желании можно было и без Книги рекордов Гиннесса купить теперь домик в Крыму, чего так желал Пришельцев.

К концу каждого рабочего дня, а прием больных длился по нескольку часов, Никодимов валился от усталости. Но испытывал чувство удовлетворения: он делал полезное людям.

И все же Никодимов начал тяготиться своим нынешним занятием. Он устал от людей, весь день занимавших его внимание, устал распахивать халат и демонстрировать им свой живот с торчащим из него ножом, коснуться которого желали посетители. По ночам ему снился бесконечный поток лиц, мужских и женских, сменявших друг друга как на киноэкране, и все они ему многословно рассказывали о своих болезнях, отчего он, одуревший, – там же, во сне – украдкой от Тамары извлекал из-под дивана спрятанную там бутылку водки и залпом выпивал ее, закрывшись в туалете.

Но тут возникло обстоятельство, смягчившее некоторым образом состояние усталости, в котором находился Никодимов.

Его наградили медалью ордена «За заслуги перед отечеством». Инициатором и проводником этого явился министр, побывавший у Никодимова на приеме и, к счастью, излечившийся от той болезни, о которой целителю и его жене было велено молчать. Посодействовал награждению и знакомый олигарх, имевший немалые связи в аппарате президента.