– Как вы думаете, Василий Мартьянович, что будет с Федором Ивановичем? Отпустят или как?

– Да кто ж его знает, – насупился Орлухо-Майский. И с подозрением посмотрел на Карманова. – Могу сказать только одно, что он – человек порядочный, и не может быть причастен к недостойному делу!

Вошла Елизавета с вымытыми тарелками.

– Вот, за книжкой пришел, – объяснил ей свое присутствие Карманов, будто та спрашивала его об этом. – Обычно я у Федора Ивановича брал… А теперь… – он не договорил.

Сестра и брат молчали.

– Ладно, я пойду, – сказал Карманов и вышел за дверь.

– Неприятный человек, – заметил Василий Мартьянович, когда они остались одни.

– Ты слишком строг к нему, – не согласилась Елизавета. – И дети у него милые, вежливые…

– Причем здесь дети? Что-то в нем есть отталкивающее… И брат мне его не нравится… Подозрительная личность!

Тут самое время рассказать об одной любопытной истории, участником которой был Карманов. Месяца за полтора до описываемых событий пришел к нему человек. Одет он был в офицерскую шинель без знаков различия. На лице – темные усики, небольшая бородка клинышком, глаза живые, нагловатые. И представился двоюродным братом Карманова, Парамоном, прибывшим из Саратова. Выходило, что покойный отец Карманова, Константин Петрович, умерший в начале двадцатых годов от тифа, являлся ему дядей.

– Но у меня нет никаких братьев! – взволновался Карманов. – Ни родных, ни двоюродных…

– Ну как же нет, а я! – запротестовал этот самый Парамон. – Давай обнимемся, Степа!

– Не знаю, не знаю! – отстранился от него Карманов. – Отец мне никогда не говорил, что у него есть брат, а у брата – сын!

Но человек в офицерской шинели был настойчив: он не собирался так быстро сдаваться и убираться восвояси.

– Ну как же! – Он сунул руку под борт шинели, покопался там и извлек наружу пару фотографий. Одну из них сунул под нос Карманову: – Это кто?

Карманов посопел, пожевал своими пухлыми губами и вынужден был признать, что на фотоснимке изображен его отец.

– Правильно, это Константин Петрович Карманов, твой папаша, – подтвердил новоявленный брат Парамон. И следом протянул Карманову другую фотографию. – А на этом снимке он с братом, моим отцом, Антоном Кармановым! Смотри, как похожи. Словно близнецы!

На снимке, сделанном в фотоателье на фоне расписного задника, стояли рядом плечом к плечу двое мужчин в студенческих тужурках, а перед ними на стуле сидела немолодая женщина в длинном платье. Карманов узнал ее. Это была мать отца, то есть его, Карманова, бабушка, тоже нынче покойная. Снимок был наклеен на картон, на котором светилась позолоченная надпись «Cabinet portret», как это делали в начале века.

Наличие у нежданного гостя снимков с изображением отца убедило Карманова больше всяких слов. Если бы Карманов был человеком более сообразительным, то его могли бы одолеть сомнения в подлинности данной фотографии: уж слишком похожи были мужчины, словно один и тот же человек был напечатан на снимке комбинированным путем дважды. Но Карманов, хотя и почитывал книжки, которые брал у Яворского, был не слишком умен, чтобы заподозрить, что здесь дело нечисто.

– Наши отцы долгое время были в ссоре, – пояснил Парамон. – Потом твой умер, и поэтому ты ничего не знал о нас, своей родне… Но мы с тобой, Степа, должны исправить это положение, – заявил он проникновенно. И потребовал:

– Обними меня!

Слабовольный Карманов, на которого обрушилось столь неожиданное «счастье», подчинился. От шинели Парамона пахло чем-то неприятным, но Карманов не сразу сообразил, что запах этот похож на запах опаленной на огне шкуры свиньи.

Так вот этот самый Парамон, мало того, что назвался братом, напросился пожить пару-тройку дней у Кармановых, пока не определится в Москве с жильем. Так и застрял он в двух кармановских комнатках, где ему стелили на полу в комнате детей. Прошло уже полтора месяца, а он все жил и жил, как ни в чем не бывало, и, судя по всему, съезжать не собирался. Поди, плохо: за квартиру платить не надо, да и подхарчиться можно за чужой счет.

Чем Парамон занимался в Москве, никто не знал. Говорил, что работает в одном закрытом учреждении. Когда на улице стало тепло, он сменил свою шинель на серый френч. Постепенно Парамон так освоился у Кармановых, что стал, не стесняясь, оказывать знаки внимания жене Карманова, Серафиме, словно она была незамужней. И та, поначалу встретившая его с неприязнью, теперь, можно сказать, принимала его ухаживания благосклонно. А мягкотелый Карманов ревновал, но терпел: всё же не чужой человек, а брат, хоть и двоюродный! Да и Серафима – разумная женщина, не вертихвостка, чтобы переходить в отношениях черту!

Детям Карманова, школьникам третьего и пятого класса, новый член семьи скорее нравился, чем нет, хотя он и стеснял их и без того ограниченное жизненное пространство. Кроме того, он по ночам храпел, что доставляло мальчишкам немало радости, и они, захлебываясь от восторга, рассказывали товарищам в школе, как во время сна храпит их дядя. Будто силится выплюнуть попавшую в рот муху. Иногда кто-то из братьев щекотал ему ноздрю газетной бумажкой, и тогда Парамон, издав хрюкающий звук, переворачивался на другой бок и затихал. Еще детям нравилось, что дядя иногда, расщедрившись, приносил им пряники.

Прошел месяц со дня ареста Яворских. Все это время их комната стояла опечатанной. Потом приехали хмурые, недружелюбные люди в штатском, распечатали комнату. Следом за ними явились грузчики и стали выносить мебель и все, что было внутри.

Колька Петрик, оказавшийся в этот час дома и находившийся уже с утра в подпитии, спросил у одного из хмурых мужиков, что курил в коридоре и наблюдал за выносом вещей: «И куда все это отвезут?» Ему было ясно: раз выносят вещи, значит, Яворские здесь больше не появятся. Никогда. «Куда надо, туда и отвезут», – ответил ему наблюдатель. «На склад, что ли? – не унимался Колька, чувствуя в себе глухую злость. – Большой, видать, склад, если там вещи всех врагов народа помещаются!» – «Не болтай лишнего!» – оборвал его «наблюдатель». Бросил папиросу на пол, придавил ее ботинком и ушел в комнату Яворских, опустевшую, словно цветущий куст после налета саранчи.

А Колька ушел к себе – допивать. Когда он разделался с бутылкой и ощутил в себе пьяную силу, то возжелал отмщения за арест соседа и его добрейшей жены, дававшей ему нередко деньги в долг.

Оглядев комнату, он наткнулся глазами на кувалду, принесенную им когда-то с улицы и стоявшую с тех пор в углу. Жена Татьяна неоднократно требовала выбросить ее. Колька подхватил кувалду и с глухим криком: «Я им, сукам, покажу!» – бросился к выходу. Старая мать его, сидевшая понуро на топчане и тихо наблюдавшая, как он пьет водку, бросилась к сыну и повисла у него на руках. «Колька! Не надо! Пожалей Таньку, детей!» – хрипела она. Руки ее, старые, натруженные, уже немощные, не могли сдержать одуревшего сына. Он отбросил мать уже в коридоре, протащив ее за собой несколько метров.

Когда, избавившись от мешавшего ему груза, Колька добрался до комнаты Яворских, там уже никого не было. Ни грузчиков, ни наблюдателей из числа энкаведешников. Только мелкий мусор устилал пол у входа. Дверь вновь было опечатана. «Волки!» – выругался Колька. Лишившись тех, с кем можно было посчитаться, он некоторое время пялился на дверь и, не придумав ничего лучшего, обрушил кувалду на нее – раз, другой. Прочная дверь выдержала, но на ней остались заметные вмятины.

Через два дня в комнату вселились новые жильцы. Мужчина с хмурым лицом, в черной кожаной куртке и такой же фуражке, его жена, решительная особа, и дочь их, беленькая девочка пяти лет. Принесли с собой чемодан и узлы с вещами. У девочки в руках была новая кукла. Затем грузчики привезли кое-какую мебель.

Появление новых жильцов квартирный люд встретил настороженно. Старались не смотреть на них, не заговаривать с ними. Новый сосед – человек явно не случайный, рассуждали про него. Сами подумайте, кого еще так быстро могут вселить в чужое жилье? Ведь у Яворских есть сын, красноармеец, служащий на Дальнем Востоке. Видимо, и ему, бедному парню, придется туго!

Дочку новых жильцов, бегавшую по коридору и ткнувшуюся в ноги Елизаветы, та спросила: «Ты кто?» – «Катя… Полозова, – ответила девочка. И гордо добавила, хотя ее об этом не спрашивали: – А папа мой – шофер!» – «Вот как! – кивнула Елизавета. И спросила, проявив не свойственный ей интерес: – И кого же он возит, твой папа?» – «Начальников!» – бросила девочка и убежала.

Жена Полозова, с гладким лицом, аккуратно причесанная, появившись на кухне, огляделась по сторонам и спросила, где стол, который она могла бы занять. Женщины, готовившие в это время еду и громко болтавшие между собой, хмуро оглянулись на нее и, не ответив, отвернулись. И лишь одна Елизавета, в силу мягкости натуры, не могла поступить подобным образом. Она указала на стол Яворских, где стояли в беспорядке керосинка, пара кастрюль и эмалированная миска. Жена Полозова – по виду не из тех, на ком воду возят, – не смущенная столь холодным приемом, прошла к указанному столу. Оглядела лежащую на нем посуду. Сняла по очереди всё, что там было, включая керосинку, и сложила на пол. С брезгливой гримасой отряхнула ладони, словно боялась подцепить какую-либо заразу, и ушла. Тишина, бывшая в кухне, сменилась оживленным говором. Женщины вернулись к прежним разговорам. О жене Полозова и ее брезгливой мине, когда она отряхивала ладони, не было сказано ни слова. Будто ее не существовало в природе. Пройдет немало времени, прежде чем соседки по квартире начнут замечать ее и отвечать на вопросы.

Парамон, бывший в тот день на каком-то общественном сборище и явившийся вечером в приподнятом настроении, узнав о появлении новых жильцов, занявших комнату Яворских, изменился в лице. Некоторое время с мрачным видом теребил свою острую мефистофельскую бородку, затем напустился на Карманова:

– Что же это ты, брат милый, ушами хлопаешь!

Карманов, сидевший у стола и просматривавший в ожидании ужина газету «Правда», где в очередной раз сообщалось о кознях врагов социализма, испуганно уставился на него.

– Ты о чем?

– О комнате Яворских, которую ты просрал!

– В каком смысле?

– В том самом…

– У меня свои две комнаты… Зачем мне еще? – Карманов не понимал, почему так озлился двоюродный брат.

– Ты имеешь двух детей, верно? Скоро они вырастут, им больше места потребуется… – принялся объяснять Парамон. – Кроме того, у тебя прибавление в семействе…

– В каком смысле?! – напугался Карманов, знавший о заигрываниях Парамона с Серафимой. «Неужто доигралась баба и забеременела?» – ужаснувшись, подумал он.

Парамон сообразил, что так напугало Карманова.

– Дурак! – скривился он. – Я о том, что у тебя теперь брат проживает! И нужна дополнительная жилплощадь. Следовало написать заявление, чтобы освободившуюся комнату отдали тебе. – Парамон присел напротив Карманова. – И сейчас это сделать еще не поздно. Мало ли, еще какая-нибудь комната рядом освободится… – И он выразительно посмотрел на брата.

Карманов побледнел.

– Ты хочешь сказать…

– Да, хочу. Время сейчас не простое… Врагов социализма, как пчел в улье!

Карманов сник.

– Так ты что же, Парамон, насовсем у нас поселился? – спросил он упавшим голосом.

– А куда мне идти, если я один остался? Только к родне! Ты что же, хочешь выгнать меня? Своего брата?

Тут со сковородкой в руках, на которой шипела жареная картошка с салом, вошла в комнату Серафима. Поставила сковородку на деревянную подставку в центре стола, застеленного новой клеенкой в праздничных цветочках.

– Садитесь есть! – сказала она. И, метнувшись к окну, высунулась по пояс и позвала детей, игравших во дворе: – Юрка! Ванька! Идите ужинать!.. Что значит не хотим? Домой, немедленно!

Карманов и Парамон засиделись допоздна, беседуя о нынешней жизни и ее непростом характере. Карманов, будучи человеком осторожным, больше слушал, меньше говорил. Парамон сетовал на то, что много развелось врагов нынешней власти, не желающих построения социализма. «А социализм – это не побрякушки, а радость для всего человечества!» – заявил он.

Дети крепко спали на одной кровати, посапывая во сне. Серафима, намаявшаяся за день, только мужчины завели умные разговоры, постелила Парамону на полу и ушла в свою комнатушку. И вскоре тоже уснула.

– Знаешь что, – заявил Парамон, заглянув к Серафиме и убедившись, что та спит, – ты должен написать заявление…

– Какое еще заявление? – не понял Карманов. – Кому?

Парамон взял с полки, где лежали школьные принадлежности детей, чернильницу, ручку и чистую тетрадь. Положил все это перед Кармановым на стол. И пояснил, куда следует написать письмо:

– В органы НКВД.

Карманов, которого уже клонило в сон, тут же отрезвел.

– Зачем?

– Ты же преданный советской власти человек, ведь так? – Парамон пристально смотрел на него.

– Ну.

– Значит, должен сообщать в органы о вредителях и шпионах, как это делают настоящие патриоты.

– Но я не знаю никаких шпионов!

– А ты пораскинь мозгами… Вот комбриг Дударев… Вспомни, сколько военных было арестовано по обвинению в шпионаже! Все эти Тухачевские, Уборевичи, Корки оказались врагами! И Дударев из их числа. У него на лице написано, что он не любит нашу власть!

– Мало ли у кого что на лице написано! Мне о Дудареве ничего толком неизвестно… Мы при встречах здороваемся, и только… О погоде можем поговорить разве что. Он большую часть года проводит по месту службы в своей дивизии… Вот жену его я знал лучше, но она, несчастная, умерла…

– Я тут слышал пару раз, как он высказывался в троцкистском духе! Понимаешь? – Парамон говорил вполголоса, не желая разбудить детей, но твердо, как убежденный в своей правоте человек.

– Ну, коли ты слышал, ты и напиши, – сказал Карманов.

– Он твой сосед, а не мой! – заметил Парамон, раздражаясь. – Я – человек в вашей коммуналке новый! Мне могут не поверить…

Будучи существом слабовольным, недолго отбивался Карманов от насевшего на него коршуном брата. Парамон разгуливает во френче, рассуждал про себя Карманов, работает неизвестно где, может, в тех же органах – ему виднее! В общем, Карманов сдался и написал под диктовку Парамона заявление в местное отделение НКВД, в котором сообщал о троцкистских взглядах Дударева, что, по его мнению, не украшает командира Красной армии. Парамон сам взялся отнести письмо на почту. Видимо, не доверял Карманову и опасался, что тот выбросит письмо в мусорную кучу в первом же дворе.

Ночью Карманов спал плохо. Ворочался с боку на бок. Мешало чувство стыда от содеянного. Правда, ситуацию можно было еще поправить. Для этого следовало забрать у Парамона это самое письмо, которое тот убрал в карман френча, но у Карманова не хватало решимости. Более того, он боялся столь неожиданно обретенного брата, который свалился, словно снег на его несчастную голову.

Когда же под утро Карманову все же удалось уснуть, ему приснился Дударев. Рассерженный комбриг скакал за ним по пятам на лошади с шашкой наголо, желая отрубить ему правую руку, которой было написано это самое злосчастное письмо. И Карманов в ужасе убегал от него по каким-то узким закоулкам.

Прошло несколько дней. В жизни Дударева не случилось никаких изменений.

В один из вечеров в комнате комбрига собралась компания. Там играл патефон, слышались веселые голоса. Говорили на разные темы, больше об искусстве и литературе. Поминали имена Шекспира, Чехова, из современных – Бабеля (который был здесь же в гостях) и Шолохова… Этот разговор уловил Орлухо-Майский, проходивший мимо по коридору, и порадовался, что Дудареву, хоть он и военный, не чужды художественные интересы.

Гости веселились часов до одиннадцати. Потом дверь в комнате отворилась, и разгоряченные участники вечеринки шумно двинулись по коридору к выходу. Замыкал шествие сам комбриг, в военной форме, при фуражке. Видимо, решил проводить гостей и прогуляться перед сном. Так подумалось Орлухо-Майскому – тот вновь оказался в коридоре, по дороге в туалет, и вежливо раскланялся с комбригом.

Правда, чуть позже, когда Василий Мартьянович, облегчившись, возвращался обратно, он услышал в комнате Дударева звуки музыки. Это играл патефон. Значит, не все ушли, подумал он, кто-то остался.

Около часа ночи в дверь квартиры настойчиво позвонили. И раз, и другой, и третий. Кому-то срочно требовалось попасть внутрь.

Орлухо-Майский, читавший перед сном сочинение графа Владимира Соллогуба «Тарантас», отложил в сторону книгу. «Может быть, комбриг забыл ключ от входной двери?» – подумал он.

– Лизонька! Ты не спишь? – Василий Мартьянович заглянул с дивана в приоткрытую дверь второй комнаты, где находилась сестра и горел свет. И получив утвердительный ответ, сказал: – Сходи, милая, открой! Вероятно, наш кавалерист забыл ключ!

Елизавета, в силу мягкости характера никогда не возражавшая брату, надела поверх ночной рубашки халатик и вышла в коридор.

Спустя минуту Василий Мартьянович услышал в коридоре грохот сапог. Пришедшие намеренно стучали каблуками – словно специально игнорировали тот факт, что время позднее и живущие в квартире давно спят.

– Что это? – спросил Орлухо-Майский у сестры, когда та вернулась в комнату.

Елизавета была бледна, губы ее дрожали.

– Это из НКВД…

– Ясно… – произнес после паузы Василий Мартьянович. И хрипло спросил: – За кем на этот раз?

– За комбригом… – ответила Елизавета. И добавила, подумав о малолетней дочери Дударева. – Бедная девочка! Сначала мать, теперь отец…

А из коридора уже неслись глухие удары – ночные гости барабанили руками и ногами в запертую дверь Дударева.

На шум в коридоре выглянул пробудившийся Парамон, некоторое время понаблюдал за происходящим. Увидел, что сотрудникам НКВД, барабанившим в дверь, открыл не комбриг, а какой-то незнакомый приземистый мужчина, с крупным лбом, с залысинами, в небольших очках. Одет он был в штатские брюки и светлую рубашку, расстегнутую на груди.

– Дударев Денис Петрович? – спросил у него один из спецслужбистов, сухощавый, с редкой серой шевелюрой, видимо, старший в группе.

– Нет… – растерянно ответил мужчина в очках.

Старший решительно отодвинул его в сторону, и вся группа, за исключением одного, оставшегося сторожить в коридоре, вкатилась в комнату комбрига.

Парамон вернулся к себе. Сидел некоторое время на постели поверх одеяла, расставив в стороны крупные колени, и темнота скрывала выражение его лица.

А в комнате комбрига тем временем происходило следующее. Вошедшие туда четыре сотрудника НКВД встали полукругом, перекрыв путь к выходу. Взоры всех были устремлены на того, кто находился в комнате, а там, кроме мужчины в очках, была еще женщина в светлом летнем платье, с огненно-рыжими волосами, с румянцем на щеках, красивая.

Старший выступил вперед, бросил взгляд на неприбранный стол с остатками закусок и питья, и строго спросил:

– Где Дударев?

– Его нет, – ответил мужчина в очках, решив, что именно он, как представитель сильного пола, должен объясняться с пришедшими.

– А вы кто такие?

– Мы его друзья! – вступила в разговор женщина, поправив прядь волос, упавшую на лоб. – А вы кто? – спросила она невозмутимо, хотя сразу поняла, что за люди перед ней.