Когда выпили по второй и закусили пельменями, и каждый почувствовал теплоту, разлившуюся по телу, Егор кратко изложил историю своей любви. Говорил сухо, без эмоций, как если бы рассказывал не про себя, а про другого человека. На протяжении своего рассказа он часто посматривал в окно, словно выглядывал там кого-то.

На улице моросил мелкий дождь. Возле кареты, которую Серега поставил напротив кафе, собралась небольшая толпа. Какая-то нескладная девчушка лет десяти с тонкими искривленными ногами и в коротком линялом платье кормила лошадей хлебом с руки. И каждый раз, когда животные тыкались мордами в ее ладонь и брали хлебные куски, приходила в восторг и, счастливая, посматривала на окружающих, словно призывая их быть свидетелями этого чуда.

– Не грусти! – воскликнул Серега, когда Егор завершил свой рассказ. – Все пройдет, как с белых яблонь дым!.. – Потом крутанул в воздухе острым кулачком и сказал: – А может, побить его надо? Так ты скажи, мы – мигом!

– Ну, ты, свисток тамбовский! – встрепенулся дядя Коля, словно петух на насесте. – Кого это ты бить собрался? Моего племянника? За что? Тоже мне, боксер нашелся! Никита Крутиков, едрена мать! Первая перчатка в городе Мухосранске!

– Извини, отец, – растерялся Серега, смятый таким неожиданным напором. – Я не знал, что вы такие закадычные родственники!

– И верно, бить его не за что, – поддержал дядю Колю Егор. – Он не виноват, что пересеклись наши дорожки…

– Тогда забудь о ней! – посоветовал Серега. От выпитого он слегка разомлел и чувствовал себя превосходно. В такие минуты он ощущал в себе вселенскую мудрость и очень себя за это уважал. – Ты посмотри, сколько вокруг канареек бегает – одна лучше другой! Мы тебе такую Дездемону организуем – рыдать будешь по ночам от счастья! Есть у меня одна такая на примете: у Моисеева в ансамбле пляшет… Компот, а не девочка! Все при ней: грудь, глаза. Ноги из лопаток растут!

– Да нет, Серега… – Егор задумчиво смотрел в окно.

Дождь на улице усилился, по обе стороны проезжей части замелькали разноцветные пятна зонтов, движения прохожих стали быстрее.

– Не могу я без нее, – сказал он. – Как тебе объяснить… Вот нет ее рядом, и я – как безногий инвалид – не хожу, а передвигаюсь…

Дядя Коля подцепил вилкой пельмешек, сунул его в рот. Не спеша прожевал и сказал, глядя в пространство:

– Признаюсь вам, Аркадий хоть и племяш мне, но если откровенно… Что-то разладилось у них с Софьей… Семейный мотор стучит с перебоями!.. Любовь-то ихняя на моих глазах зачиналась. Аркаша – тот уже работал после института. Я у них гостил в тот год. Татьяна, его мать, сестра мне родная. Хорошая была женщина, жаль вот, померла рано… Так вот, Аркаша тогда Софью впервые в дом привел. «Знакомьтесь, – говорит. – Я этого цыпленка вчера у входа в театр обнаружил. Лишний билетик спрашивала. Стоит и чуть не плачет. Пришлось отдать ей свой…» А Софья маленькая, худенькая, и вправду, словно птичка. Но шустрая, глазки сверкают, и хохочет. Одним словом, стали они встречаться… Полюбили друг дружку со всем молодым пылом. Бывало, смотришь на них, а они прямо светятся от счастья! Да-а… А нынче вот приехал, и все теперь не так… Интересная штука – жисть! – Дядя Коля с радостным оживлением почесал в затылке, удивляясь на жизнь и ее причуды. – И куда только любовь уходит? Вот любятся мужик с бабой, любятся, все, вроде, складно. И вдруг – раз, и нет ничего, точно бритвой срезало! И знать один другого не желает или, хуже того, ненавидят друг друга до одури! Все, кажется, ученые придумали… Телевизор изобрели, на Луну слетали… Человека в пробирке – тьфу ты, гадость! – делать научились… А вот как любовь сохранить – до этого не додумались! Да-а… – Дядя Коля протяжно вздохнул и, помолчав немного, продолжал: – Грустный, скажу вам, факт, но изменился мой Аркаша. Какой-то чужой стал… Может, затвердел душой от сытой жизни… Стал я ему давеча про наших, сельских, рассказывать – он же их всех знает, каждое лето на каникулы приезжал, – и вижу: глаза у него скучные-скучные, как у сома, и слушает он меня вроде как из вежливости… – Дядя Коля умолк. Долго вертел в руках пустой стакан, давил темными, с обломанными ногтями пальцами на его граненые бока, словно держал в руках не изделие из стекла, а затвердевшую душу племянника, которую хотел размять наподобие глины. Потом взглянул на Егора и вновь заговорил: – А Софья – женщина стоящая! И ты, вроде, мужик из настоящих, не чучело набивное. Я вижу, у меня нюх на людей… Я тебе, парень, так скажу, ежели чувствуешь, что воздуху тебе без нее не хватает, бери ее в охапку – прости меня, Господи! – и дуй, куда подальше, пока из рук не вырвали!

Серега вытаращил глаза от удивления.

– Это что же ты предлагаешь? Чтоб он ее выкрал? Как в старину бывало?

– Может, и так. У каждого своя голова на плечах имеется!

– Ох, отец, ты даешь! – Серега даже подскочил на стуле, будто сел на гвоздь. – Кто же в наше время телок крадет? Если захочет, сама за тобой побежит, ну а если нет, кради, не кради – пустые хлопоты!

Дядя Коля строго взглянул на него:

– Бабы, ежели хочешь знать, любят, когда в мужике напор есть. Мужик с напором – все равно, что Ниагарский водопад – слыхал про такой?

– Да про водопад-то я слыхал…

Серега пошарил под столом рукой, извлек оттуда еще одну бутылку водки.

– Надо повторить!

– Тебе хватит, – удержал его Егор, – ты же за рулем… – И кивнул в окно на экипаж.

– Еще по граммулечке, и все! – Серега разлил водку в стаканы и благодушно воскликнул: – Ну почему так хорошо?!

Выпили.

Дядя Коля отломил от куска хлеба корку, понюхал ее, тем и ограничился. Задумался о чем-то, загрустил.

– Да-а, непонятно, куда любовь улетучивается… А бывает и по-другому… – заговорил он немного погодя, отвечая на какие-то свои потаенные думы. – Бывает и такая любовь, которая всю жисть в тебе. Сидит внутри, держит тебя цепкими пальцами и не отпускает… Порою сил уже нет, думаешь, что ж ты, тварь въедливая, со мною делаешь? Уйди к лешаку, не лезь в печенки, да куда там!.. И опять же ученая братия ничего по этому делу смикитить не может. Да-а… Расскажу я вам одну историю. Очень давняя эта история. Можно сказать, вечность прошла с той поры! Был я молод, как и вы, и любил одну девчонку. Настей ее звали… Симпатичная была, приветливая… Глаза ясные, чистые… Взгляд гордый… Всё книжки читала… Как вспомню про нее, сердце и нынче кругами ходит… Так вот. Мы уже с ней расписаться хотели, даже срок свадьбы наметили, да тут неприятность одна вышла. Папашу ее посадили. Оклеветал его один гад. Настрочил бумагу в органы, дескать, Настин папаша – враг народа, недобитый кулак, на уроках литературы – а он учитель был – ведет вредные для советской власти разговоры, ну и все такое прочее. Одним словом, посадили папашу Насти. Потом, правда, после смерти Сталина освободили и pea… pea…

– Реабилитировали! – подсказал Серега.

– Вот-вот. Знакомые рассказывали, лысый вернулся, без зубов… Но это уже через несколько лет… А тогда, когда его забрали, я, скажу вам честно, струхнул. Зачем, думаю, с такими дело иметь? Я, конечно, не верил, что папаша – враг, но разве кому чего докажешь? А я, как ни крути, единственным кормильцем в семье был – отец и брат старшой с войны не пришли, словили каждый свою пулю… Одним словом, ходить к Насте в дом перестал. Бывало, увижу ее на улице и тут же в сторону сворачиваю, бегу, как от чумы… Мучился крепко, подушку в общежитии изгрыз до дыр – до того люба мне была! – но встреч избегал. А Настя с матерью тогда очень в поддержке нуждались, да и жили они, скажем прямо, несытно… В Калинине это было в сорок девятом, я там на курсах механизаторов учился… Один раз мы с ней все же встретились… Иду я как-то с дружком по улице. Он хохмач такой, анекдоты травит, смеемся оба… И вдруг – Настя передо мной. Столкнулись нос к носу… Глянула она на меня так остро, будто обожгла, и ушла, гордая, не сказав ни слова. А я так и остался стоять, как вкопанный… А после всю ночь заснуть не мог – лицо горело от стыда, и грудь жгло… А Настя с матерью вскоре уехали куда-то… С той поры ничего о ней не знаю. Где она? Что она? Жива ли? Но вот сидит эта самая Настя у меня вот здесь, – дядя Коля положил ладонь на грудь, – и никуда не денешься!.. Давно женился, детей вырастил, уже внуки бегают, а все о ней помню… Вот тут и разберись.

Дядя Коля умолк, задумался.

– Ну, а жена как же? – спросил Серега.

– Жена? А чего – жена? – не понял дядя Коля. – Живем – не хуже других.

– Ну, ты даешь, отец! – Серега пьяно качнул головой. – Это же безнравственно – с нелюбимой жить!

– Слушай, иди-ка ты в баню! – оскорбился дядя Коля. – Слово-то какое вынул: «безнравственно»! Поверху стрижешь, а что внутри – не видишь!

– Действительно, Серега, много пить тебе вредно, – строго заметил Егор. – Принеси-ка лучше еще пельменей.

Серега обидчиво шмыгнул носом, но спорить не стал и отправился за пельменями.

Рассказ дяди Коли пробудил в Егоре самые разные мысли. Он вдруг остро почувствовал свое одиночество, чего прежде с ним не случалось. Он сидел и думал о себе, о своей матери, которая вырастила его одна (непутевый отец куда-то сгинул, когда Егору не было и пяти) и с которой он в последние годы, бывало, не виделся месяцами. Когда Егор проходил службу в армии, мать, наконец, вышла замуж (мужем ее стал хмурый немногословный человек по фамилии Родин, занимавшийся ремонтом уличных телефонов) и теперь жила отдельно от сына. Их редкие – в основном по праздникам – встречи вызывали у Егора чувство растерянности, от которого щемило в душе: и он уже не тот, и мать теперь другая, муж матери – неплохой, но чужой человек, с которым у Егора нет ничего общего. И самое главное – нет больше той близости, что была между ним и матерью с детства, она как-то постепенно стала сходить на нет, а потом и вовсе иссякла, словно вода в пересохшем колодце. Кто был повинен в этом, Егор не знал. Ощутив нечто вроде жалости к самому себе – чувство для него непривычное, – он с не меньшим сочувствием стал думать о незнакомой ему девушке Насте, занимавшей столь важное место в неуспокоенной душе дяди Коли. Настя эта представлялась Егору почему-то похожей на Соню: те же лицо, глаза, улыбка, та же манера говорить, смотреть на собеседника… Егор устремил взгляд в окно и, глядя на холодно мерцающие струи дождя, на девочку, которая вымокла до нитки, но все еще стояла возле лошадей, поглаживая их мокрые морды, желая продлить свое нехитрое счастье, стал думать о Соне. Он представил ее облаченной в белый халат, сидящей у себя в кабинете, где она проводит прием больных. Милая, деликатная, строгая… И больные внимают каждому ее слову. «Откройте рот! – говорит она. – Скажите: „а-а…“ Давайте я вас послушаю…» И наклонившись к больному, слушает через фонендоскоп его сердце. И сердце это стучит ровно-ровно, или вдруг дает перебои, или мечется в аритмии, как загнанное животное, готовое, если ему не придут на помощь, разорваться и опрокинуть своего хозяина в холод небытия…

Вечером, придя к себе в гостиницу, он стал названивать Соне. Каждые четверть часа он выходил из номера, садился у столика дежурной по этажу и с упорством маньяка крутил диск; сама же дежурная, ярко накрашенная, одутловатая блондинка не первой молодости, которой он подарил баночку красной икры, сидела рядом, готовая в любой момент, если ответят, взять трубку и позвать Соню к телефону. Но, увы, ответа не было, и это огорчало.

Наконец где-то после одиннадцати ему удалось дозвониться. Трубку взяла сама Соня.

– А-а, это ты… – сказала она бесцветным голосом. – Чего ты хочешь?

– Нам надо встретиться и поговорить, – сказал Егор.

– Хорошо, – согласилась Соня после некоторого молчания, которое показалось ему бесконечно долгим. И назвала место встречи и время.

9. Свидание

К месту встречи на другой день Егор явился заблаговременно. Оглядевшись, стал прохаживаться в сквере и ждать.

Он готовился поговорить с Соней начистоту. Он признается ей в своих чувствах, и пусть решает. Егор не страшился ее приговора, что-то внутри подсказывало ему, что она нуждается в нем. Более того, ему казалось, что Соня испытывает к нему не меньшее влечение, чем он к ней.

День стоял погожий, нежаркий. По светлому небу плыли небольшие облачка, похожие друг на друга, пушистые, словно шары одуванчиков. Иногда они налезали на солнце, погружая в тень пол-улицы, но через минуту, уйдя дальше, выпускали плененное светило из своих объятий, и тогда на землю устремлялся золотой веселый свет, катившийся по стенам домов и наполнявший свечением кроны деревьев.

Лавируя между голубей, которые бесстрашно петляли под ногами, Егор ходил туда и обратно от начала аллеи до серой скамейки, на которой восседал строгий сосредоточенный старик в очках, читавший газету.

Закончив изучение новостей, старик опустил газету на колени и стал смотреть вдаль, беззвучно шевеля губами, словно читал далекие, не видимые Егору надписи.

Соня запаздывала, и Егор начал нервничать. Какой-то прохожий попросил у него прикурить. Он механически извлек из кармана спички, чиркнул ими, даже не посмотрев просившему в лицо; а сам все думал: неужели не придет? Неужели обманула? Егор даже не мог себе представить, что станет делать, если Соня так и не явится на эту встречу. В последнее время он утратил способность обдумывать свое поведение на несколько ходов вперед и, как плохой шахматист, всякий раз прокручивал в голове лишь один-два хода, которые ему предстояло сделать в данный момент, а дальше начиналась пустота, какая-то темная размытость, неосязаемая, как воздух.

Но Соня пришла, не обманула. Увидев Егора, томящегося в ожидании, направилась к нему. Руки ее нервно теребили сумочку, свидетельствуя о волнении, с каким она шла на эту встречу, но настроена она была самым решительным образом. Она знала, что не будет потворствовать поведению Егора, и шла на свидание с единственной целью: заставить его немедленно уехать – обратно ли на юг, домой ли, к черту, к дьяволу, куда угодно, лишь бы оставил ее в покое и не вносил смуту в ее жизнь!

– Я боялся, что ты не придешь! – обрадовался Егор. – Даже загадал… Если придешь, то жить мне долго и счастливо, а если нет…

– А если нет?

– Тогда – под откос!

– Ладно, живи долго и счастливо! – разрешила Соня, натянуто улыбнувшись, и направилась к свободной скамейке.

Так получилось, что сели они на скамейку как раз напротив старика с газетой.

Старик некоторое время довольно откровенно разглядывал их, затем, видимо, сообразив, что мешает им, деликатно закрылся газетой.

– Что будем делать? – спросил Егор после некоторого молчания, не зная, как приступить к тому главному, о чем ему хотелось поговорить.

– Ничего не будем делать, – сухо ответила Соня и строго посмотрела на него. – Сегодня ты отправишься в кассу, купишь билет на самолет и улетишь домой. Вот, возьми, – она протянула ему какую-то бумажку, – это бронь, если не будет билетов.

Егор взял бумажку, повертел ее в руках и вдруг заговорил с жаром:

– Как ты не понимаешь: не могу я без тебя! Поедем со мной, Соня! Ты не пожалеешь! Однокомнатное место под солнцем у меня имеется, так что жить для начала есть где… А город у нас – хороший, замечательный город! Четверть миллиона жителей! Много цветов!.. Хлеба и зрелищ тоже хватает! И люди симпатичные!.. Поехали, Соня!

Соня слушала рассеянно. «А он похудел, аж скулы вылезли…» – отметила она, разглядывая его. Соня не переставала удивляться тому, как этот парень бросил все в одночасье – море, веселую курортную жизнь, налаженный отдых в пансионате – и приехал сюда, за сотни километров, к ней. И всякий раз, когда она думала об этом, у нее теплело на душе.

– Нет, Егор, не будем об этом, – прервала она его взволнованную речь. – Такие вещи так не делаются…

– А как они делаются?.. Поедем, Соня!

– Перестань! Неужели ты не понимаешь… У меня здесь сын, работа… – Соня включилась в игру, как если бы действительно хотела уехать с Егором, и теперь, взвешивая «за» и «против», называла ему причины, которые мешали осуществить ей этот отъезд.

– Мальчик поедет с нами, работу тебе найдем… Врачи нужны везде.

– С какой стати я должна все бросить и уехать с тобой? Ты… мне нравишься, это верно… Но этого мало. Я тебя совсем не знаю, да и ты меня тоже… А ошибку совершить так просто!

– Бог ты мой, но ты же его не любишь!

– С чего ты взял? Все сложней, чем тебе представляется! Аркадий – отец моего ребенка, мы прожили с ним девять лет…

Следует сказать, что настойчивость, которую проявлял Егор, действовала на Соню расслабляющим образом. Точные, жесткие слова, которые она заготовила перед встречей и которые должны были остудить его пыл, куда-то улетучились, и ей вдруг сделалось страшно оттого, что он сумеет уговорить ее. И Соня стала вслух убеждать себя, какой замечательный человек ее муж:

– Он добрый, талантливый, честный…

– Это я уже слышал, за столом, – прервал ее Егор. – Перестань, Соня! Дерево давно засохло, а ты не хочешь себе в этом признаться!.. А я люблю тебя, Соня… – горло у него сжимало от волнения, и он с трудом произносил слова: – Поедем со мной!

Соне наконец удалось овладеть собой, удалось удержаться на краю обрыва и не скатиться вниз. Сделав усилие, она мысленно как бы отделила Егора от себя и сказала чужим жестким голосом:

– Все, не будем об этом. Прощай!

– Подожди… Соня! – произнес он в отчаянии.

Но она уже соскочила со скамейки и стремительно побежала по аллее.

Егор встал, раздавленный ее отказом, и, с трудом передвигая непослушные ноги, медленно побрел по аллее.

Проходя мимо старика, все так же сидевшего на скамейке с газетой в руках, перехватил его сочувствующий взгляд, но, утратив остроту мысли, не понял истинного назначения этого взгляда – ему почудилось, старик посмеивается над ним, гримасничая, как мальчишка…

Навстречу Егору шел мужчина с тонкой длинной шеей, по-гусиному торчащей из распахнутого воротника тенниски, и Егору захотелось вцепиться в эту шею руками. Зачем? Почему? Ответа на эти вопросы не было. И чтобы не сделать этого, Егор сорвался с места и помчался по аллее, как ненормальный, распугивая голубей.

10. Похищение

Прошло два дня, в течение которых Егор не давал о себе знать, и Соня решила, что он послушался ее и уехал.

В среду, закончив прием больных, Соня закрыла кабинет и перед уходом заглянула к старшей сестре, своей приятельнице; их дети ходили в один детский сад, а теперь еще и жили по соседству в дачном поселке.

Женщины обменялись новостями, посудачили о местном рентгенологе, который опять запил и вот уже вторую неделю не появляется на работе, обсудили новое платье, которое было на старшей сестре, и, договорившись в ближайшую субботу непременно съездить к детям за город, расстались.