Глава третья.
Операция «Светка»

В 1981-м, в конце десятого класса, перед самым выпускным экзаменом по истории к Реброву ввалились Седых с Робином. Последний пребывал в расстроенных чувствах: его новая пассия – Светка (а может, и не Светка… ну пусть Светка) из 9 «Б» – умотала за Волгу в село Рождествено на спортивные сборы, а его не предупредила. Робин страдал и зловещим шёпотом грозился истребить всех мужиков в Куйбышевской области, кто хотя бы только посмеет приблизиться к его Светке.

– И чего вы предлагаете? – Шура откинул учебник истории.

История ему эта… новая и не новая… Вот где история! – он внимательно разглядывал Мальцова. Вот где страсти! Шекспир! Гёте! Евгений Онегин! Э… – Пушкин!

– Дык, убогий он какой-то у нас. Видишь? – Лёшка копался у магнитофона, выбирая, чего бы такого поставить более соответствующего моменту. – А-а-ахри-и-иневший.

Седых часто употреблял это полуцензурное выражение в варианте разных частей речи: «охренеть», «охреневший», «охренительный». Причём произносил подчёркнуто через «а» и через «и»: «ахринеть» – это специально им выделялось и явственно слышалось.

– Поставь «Стену»¹⁴… – посоветовал Шура.

– Где она?!

– Синяя бобина… Двести семьдесят метров. Нашёл?

– Нашёл.

Потекло пинкфлойдсковское повествование, залетали самолёты, завзрывались бомбы, закричали люди. Шурка мерно расхаживал по комнате.

– И что мы с товарищем Мальцовым будем делать? – копируя манеру «товарища Сталина», поставил он вопрос, когда из колонок заплакал ребёнок и началась композиция «Тонкий лёд».

Робин, уже растративший энергию в бесконечных стенаниях, услышав страдающий голос Роджера Уотерса, совсем поник и зашмыгал носом.

– А может… – Лёшка крутил в руках пачку болгарских сигарет, – а может… – пачка вырвалась и улетела под стол, он вздохнул и полез её доставать.

– Чего «может»? – нетерпеливо спрашивал Седыха Шура, заглядывая под стол.

– А может, Роб, тебе Светку на хрен послать? – наконец-то родил Лёха, выбираясь из-под стола.

– Ты эт брось! – вступился за друга Шурка. – Что значит послать? У него чувства, любовь!

– У меня чувства… и любовь! – эхом откликнулся Робин, глядя на друзей глазами больной собаки. Такой – больной, побитой, с грустными голубыми, но всё же волчьими глазами. – Слушайте, а может, её спасать надо, а? Может, съездить к ней надо?.. Туда?

– Ахри-и-инеть! – поразился Лёха.

– С дуба рухнул! – всплеснул руками Шурка. – Через четыре дня история. Куда ты поедешь?

– Плевать на историю.

– И как? Туда чего-нибудь ходит?

– Трамвайчиком нас через Волгу в Рождествено закинут, а там… на велосипедах.

Лёшка занервничал, он то доставал сигарету из пачки, то засовывал её обратно. Идея ему явно начинала нравиться.

– Кого это нас? – с нехорошим прищуром поинтересовался Ребров. – Попрошу уточнить, кого нас?

– Меня, товарища Седыха… и вас, товарища Реброва. Ты же не бросишь нас, Бро? В беде…

– Ахри-и-инеть! – восхитился Седых.

– Я? Вас?..

Мысли у Реброва замельтешили. Через четыре дня история… И?

Ну история. А может, правда, фиг с ней, с историей…

– А предкам что скажем? – спросил он, разглядывая друзей.

– Скажем, с ночёвкой на Волгу поедем, на пляж! – подхватил идею Седых.

Так безумные идеи обретают воплощение.

Спланировали всё быстро. Договорились ехать завтра в ночь, чтобы на Куйбышевской дороге меньше моталось машин и чтобы поспеть на первый трамвайчик. А пока нужно взять велосипеды и проверить их. А ещё чего-то поесть, сигарет, и наконец… поговорить с родителями.

Но, что удивительно, с родителями прошло всё легко. Взрослыми, что ли, они им уже казались? Даже мама Робина, всегда беспокойная – а то как же, куда же её ненаглядный Бобочка да без присмотра, вечно она с ним как курица с яйцом – в этот раз не возражала. И у Лёшки предки к их идее «съездить на пляж» тоже отнеслись равнодушно. Лёшкин отец только спросил: «А история?» «А мы её там учить будем», – не моргнув соврал Лёшка, и Седыхи махнули рукой. А Шурке предки даже еду собрали: варёные яйца, картошку, хлеб и тепличные огурцы. Чудны дела твои, Господи!

Сигареты они купили, велики взяли. Старт назначили на 22:30 из детского сада «Терем-теремок», где в последнее время по вечерам ошивалась их компания.

К отъезду собралась вся кодла: Димка Царёв, Пашка Кортнев, Егор, Игорь Кизилов, Мумрик, Гришка Великанов и они трое. Лёшка по очереди обходил велосипеды, проверяя их, Егор и Царёв помогали. Шура разбирался с едой, термосами и рюкзаками, а Робин, как лицо пострадавшее, печально курил, вздыхая.

– Ну вы, чуваки, придумали, – сплёвывал через губу Пашка. Невысокий, белобрысый, длинноволосый любитель Sweet¹⁵, Пашка всё время сплёвывал и прикалывался, манера такая, дурацкая. – Всякое, чуваки, я видел в жизни…

– Да хера ли ты, Паша, в жизни-то видел? – с пафосом изрёк Гриша Великанов, держался он, как всегда, с достоинством. Он единственный в компании не курил. Осознанно, так сказать, по идеологическим соображениям. А ещё у него, как и у Шуры, мама была учителем в школе.

– Человек же за любовью едет, – продолжал он. – А ты: «чуваки… придумали…»

– А я чё? Я ничё… Другие вон чё, и то ничё… – начал отнекиваться другой своей дежурной дурацкой присказкой Пашка.

– Как поедете? Вéрхом или низом? – Кизилов крутил в руке отвёртку.

– Вéрхом, – ответил Шура, раскладывая по рюкзакам еду и тёплые вещи. – По Куйбышевской до пивзавода. А там в четыре тридцать – первый трамвайчик.

– Это километров тридцать, – прикинул Мумрик.

– Меньше, – не согласился Игорь, – двадцать пять, никак не больше.

– Так вы за час туда доедете! На фига так рано выезжать? – Кортнев мусолил бычок «Примы».

– За какой час? Ну за какой час? – Царёв подошёл к столику и ткнул Пашку в плечо. – Дай подкурить.

– Им… – Димка подкуривал от Пашкиной сигареты, – там в гору ещё пилить. Здесь и в Самаре. Часа два на всё, не меньше. Малой, а ты махаться будешь?

Вопрос оказался неожиданный. Шура уставился на Роба, держа на весу рюкзак. А действительно, будет Робин махаться? А он и Лёха?

– Всё! – сообщил Лёшка, они с Егором закончили осмотр великов, подошли и тоже закурили. – Готово! Ну что, Роб, ты доволен?

Но на Робина снова накатила волна страдания. Его буйной и впечатлительной натуре мнилось, как его любимую обнимает какой-нибудь прыщавый урод из лыжной секции, а она отбивается. Надо заметить, уродов, желающих обнять Светку, на доступном горизонте событий всегда наблюдалось предостаточно. И не только выпускного возраста, но и студентов – настоящих соперников! «Ох, придётся махаться, – распереживался Ребров, – ох, придётся…» Но вслух произнёс другое:

– Ты не ссы, Роб! Всё будет ништяк! – он дёрнул верёвку на последнем рюкзаке, бросил его в траву и присоединился к «трубке мира».

Короткие июньские, почти белые ночи Среднего Поволжья. Мягкая прохлада, лёгкий освежающий ветерок, пение соловья, свежая пьяная зелень и ощущение, что лето здесь надолго, даже навсегда, что осени не будет и жизнь прекрасна и удивительна.

Медленно в июне заходит солнце, неохотно, словно бы жалея, что уйдёт сейчас за горизонт и не досмотрит, как пацаны поедут в Самару.

В десять, ещё посветлу, пришёл Сагира. В модном джинсовом комбинезоне. Месяц как демобилизовался после госпиталя из Афгана. Желтоватый среднеазиатский загар ещё не сошёл с его лица – госпиталь в Ташкенте. У Сагиры нет руки по локоть. Но это что… В их двор уже приходила пара цинковых гробов. Сагира сел и подкурил. Пацаны притихли. Сагира затянулся, выпустил дым и снова, с одного и того же места, принялся рассказывать. Историю эту они все слышали не раз и даже не два, но никто не перебивал. Ты сначала полежи там под автоматным огнём и миномётным обстрелом, не обгадься от страха, а потом перебивать будешь.

Робин тайком глянул на часы – времени ещё хватало. Если в институты не поступят, может, и придётся полежать. Впрочем, Мальцова, в силу его беспокойного и даже авантюрного характера, такая перспектива не пугала: он даже был бы не прочь полежать под обстрелом, особенно сейчас, когда Светка выкидывает такие фортеля. Робин живо представил, как он лежит убитый, а Светка получает письмо… Вот она повоет, зараза! Вот… А что скажет мама? – поднялась, как рыболовный сторожок, мысль. Робин мотнул головой: «Нет-нет-нет, только в институт». Сагира, словно прочитав мысли Роба, резюмировал:

– В институт, пацаны, вам надо. Не ваше дело за «духами» гоняться. Я вот дурак – не учился. Теперь руку мне ни манды не пришьют. И бабу за две титьки не схватишь. Ладно хоть остальное целое. – Он затянулся и струйкой выпустил дым. – А ещё ору по ночам. Так ору… Мать пугается. Да мать-то ладно… А я тут с Маринкой…

И Сагира снова, в который уже раз, принялся пересказывать, как напугал свою девчонку. Как они сначала «это», а потом он задремал, и она тоже, и тут он как заорёт: «Мины!» Маринка прям без трусов к его матери в комнату выскочила. «Теперь точно жениться придётся», – добавлял обычно в конце Сагира и подмигивал. И сейчас – всё то же самое, и добавил, и подмигнул. Пацаны, как всегда, вежливо посмеялись.

В половине одиннадцатого только-только стало темнеть, Сагира ушёл, а велосипедисты, пожав пацанам руки, один за другим выехали из детского сада. Поехали.

До улицы Киевской добрались. С середины Киевской потянули в гору, у всех спортивные велосипеды, переключились на большую тягу. У двоих переключилось, у третьего, у Роба, велик переключаться отказался. Так он и пёр на повышенной до самой Куйбышевской дороги. Но Робин – лось! Робин – олень! Не зря его в лыжной секции называли «наш Юха Мието»¹⁶, десятку бегал на КМСа¹⁷, не то что эти два очкарика: Ребров с Седыхом (к десятому классу и Лёха надел очки).

От Киевской дорога выровнялась и даже пошла под горку, начался длинный спуск. Это стало решающим фактором в выборе того, как они поедут обратно. На обратном пути спуск превращался в длиннющий подъём – значит, домой, твёрдо решили они, поедут на электричке.

Нефтеперекачку – отметка пять километров – проскочили на скорости ещё в сумерках. Лихо подрулили к Воскресенскому мосту, и тут… у Лёшки до рамы провалилось седло. Они стояли на мосту и в свете фонариков пытались починить, но гайка срывалась и не хотела держать седёлку. Кое-как законтрили гайку в крайнем положении. Но наверх от моста к селу поднимались уже пешком. Как-то очень быстро стали выходить из строя велосипеды.

От Воскресенки дорога снова пошла вниз, они вновь помчались по пустой трассе, изредка обгоняемые поздними мусоровозами. Куйбышевский нефтеперерабатывающий комбинат проехали в полночь. Комбинат переливался огнями, отсвечивая в ещё полноводной Кривуше и освещая дорогу горе-путешественникам. Перед въездом в город дорогу перебежала кошка. В том, что она черная, никто не был уверен, но седёлка у Лёшки опять провалилась. Теперь Седых, демонически хохоча, ехал, постукивая коленками о руль. Хохотал, однако, недолго – крутить педали, не разгибая коленей, нелегко. Лишь у Реброва велосипед всё ещё ехал. На Самарский мост они снова взошли пешком, Робин к тому времени устал тянуть на повышенной передаче, а Алексей шёл, ругаясь и пиная непослушный велосипед.

Вымотанные, злые, к часу ночи они наконец добрались до паромной переправы возле пивного завода. Отправление первого трамвайчика ожидалось в половине пятого, и они сели на лавочку отдохнуть.

И тут обнаружилась ещё одна напасть – комары! Им бы обратно в город, но они, бестолковые, лишь остервенело хлестали себя ветками клёна по рукам и ногам, пытаясь отогнать проклятущее племя. Их странные «танцы» заметил сторож на переправе и, сжалившись, пустил в трамвайчик.

Но комары весёлой, гудящей толпой пробрались и туда. Мальчишки попытались накурить, рассчитывая, что кровопийцы уйдут, но те бесстрашно переживали дымные атаки и с аппетитом продолжали жрать внутри катера. Оставшуюся ночь путешественники не сомкнули глаз и восход встретили вялые, уставшие, невыспавшиеся, искусанные. Допив второй полуторалитровый термос чая и съев все назначенные на утро бутерброды, они еле дождались половины пятого, выкупили билеты и уже в пять прибыли на пристань села Рождествено.

И тут «неожиданно» выяснилось: куда дальше ехать – никто не знает.

– От пристани направо, – жестикулировал Мальцов. – Помнишь, Лёх, мы же направо поехали на автобусах?

Оба за год до описываемых событий побывали на этих сборах, но как туда ехать, точно не помнили. Так… Относительно… Тут направо… там направо… здесь налево.

– А х-х-хто его знает?! Направо или налево! – Лёха зло сосал палец, он его сорвал велосипедным ключом, пытаясь в очередной раз прикрутить седёлку на место.

– Ну вы даёте… – Шурка весело курил. – «Направо! Налево!» Я тут не был никогда, а вы?

– Мы… – Робин отстранил Лёху и попробовал затянуть сорвавшуюся гайку. Со второй попытки ему это удалось. – Что мы-то?

– Ахри-и-инеть! – Седых с изумлением смотрел на отремонтированный велосипед. – А ночью ты не мог, орясина?

– Не мог! – отмахнулся Робин, сел на велосипед и поехал с пристани по дороге вправо.

Спортивные велосипеды, они хороши на ровных асфальтовых дорогах. И совсем не годятся для грунтовых, а особенно – для песчаных. В конечном итоге пацаны спешились и потопали по неизвестному пути, ведомые смутными воспоминаниями Роба и Лёшки.

– Зуб даю, по той дороге проезжали! – Мальцов встал и отёр вспотевший лоб пыльной майкой.

– Имеешь в виду вон тот коровник? – мотнул Седых головой, он тоже запыхался по разгоняющейся жаре.

– А вы что дорогой называете? – Ребров сбросил рюкзак, достал воду и присосался. Лёха потянулся к нему.

– О, мужик! – Робин заметил какого-то крестьянина, бросил велик и пошёл к нему. Шура с Лёшкой, напившись, спрятали воду и достали сигареты.

Солнце поднялось уже высоко и с каждой минутой жарило всё сильнее. А вокруг – поля, поля, поля. А лагерь – в лесу. А на лес намекала лишь тонкая полоска на горизонте.

– Нам туда, – ткнул в полоску вернувшийся Робин, – километров пять-шесть… Потом ещё по лесу. Дорога, говорит, сейчас будет лучше, без песка. Ну, отдохнули? Покурили?

– А может… – начал Ребров.

– Звездеть команды не было! – жёстко пресёк дискуссию Робин. – Поехали!

До леса они добрались за час, ещё почти столько же ехали по нему, пока вдруг не выскочили на поляну, где резвились спортсмены.

Робин взбодрился и побежал спасать Светку, а Ребров с Седыхом приползли к палатке Новокуйбышевской лыжной спортивной школы. Там их знали (и, может, даже любили), хотя точно не ждали, но всё же накормили кашей, напоили чаем и отправили отдыхать в палатку, где они, растянувшись на надувных матрацах, сразу заснули как убитые.

Просыпались парни только раз, когда в палатку вполз Мальцов. Лёшка его о чём-то невнятно спросил, Робин отмолчался, упал и тотчас заснул. Очнулись ближе к двум, когда объявили всеобщий обед и «водяное перемирие». Выбравшись на воздух, опухшие от жары и сна, они ещё минут десять хлопали бессмысленными глазами и слонялись как неприкаянные, пока их не усадили за стол и не налили первого. Второе – строго по счёту, им не полагалось.

Пока хлебали щи, виновник торжества угрюмо молчал, игнорируя осторожные расспросы друзей. Минут через сорок, окончательно проснувшись, они покинули лагерь. Только на пристани Робин всё рассказал.

Не зря он ожидал худшего. Светка таки спуталась со студентом, и Робин чуть не устроил грязную драку – хорошо, разнял тренер. Потом Робин попытался поговорить со Светкой, но был не принят, не понят и послан.

А ещё ему заявили: «Чё припёрся? Тебя ждали, да… Ещё и уродов своих приволок».

– Она так про вас, если чё… – уточнил Мальцов Шурке и Лёшке.

– Вот сука! – фыркнул возмущённый Лёха. – Ахри-и-инеть просто! А я говорил! Малой, так, может, хрен с ней? Пошли её. Пожалеет ещё…

Робин ничего не ответил. Выглядел он подавленным и сокрушённым. Шурка тоже промолчал, только подумал, что как-то уж очень быстро Роб втянул его в эту безнадёжную авантюру.

Они сели в трамвайчик и через двадцать минут высадились возле проходной пивзавода, а ещё через час стояли на платформе электрички в Новокуйбышевск. До вокзала от пристани ребята добирались на троллейбусе: кондуктор и водитель, поначалу не пускавшие их с велосипедами, потом сжалились. Робин поведал им леденящую душу историю своей неразделённой любви: как они, трое друзей, прошли двадцать километров пешком за Волгой – туда и обратно. А всё потому, что велосипеды им сломали враги-ухажёры. Робин умел подобрать нужные слова и мог убедить и уговорить любого.

А ещё Робин, единственный из них, всегда оставался настоящим спортсменом. И отчаянным авантюристом. А потому – альпинистом.

Интересно, все альпинисты – авантюристы?