Двухклассное училище я также закончил с похвальным листом. У меня было сильное желание учиться дальше. Учительница Александра Петровна выхлопотала мне право учиться за казенный счет в училище, дающее право по окончании его звание учителя грамоты, т.е. младшего учителя, но отец, и особенно мать, ни за что не захотели меня отпускать. В семье нужен помощник, т.к. мне было уже 13 лет, а в крестьянстве рабочие руки очень нужны.

Много у меня, было пролито слез, когда отец мне категорически сказал: «Живи, Михайло, дома, у нас неплохое хозяйство, будешь хорошим хозяином, а учиться больше не отпущу, надо работать дома». Уговоры мои и слёзы были напрасны, особенно против моего отъезда была мать. Я даже, по примеру Ломоносова, хотел тайком убежать из дома, но стало жаль отца и мать, так и не решился уходить.

Вот так прошли мои годы учения, но мечты о дальнейшем учении все же не покидали меня. Этот жизненный трудовой путь мужика страшил меня. Я видел, как мой отец, мать и все соседи не знали никакой отрады, кроме тяжелого труда, и это же ожидало и меня.

Крестьяне жили очень грязно. Так, в нашей деревне у Егора и Прасковьи Клюшиных в домах у печей не было кожухов, дым шел в дыру, проделанную в стене у печи, как в черной бане. Кроватей не было, спали все на полу, в лучшем случае на полатях. Не было даже понятия о простынях, занавесках на окна. Редко можно было встреть избу со стенами оклеенными обоями. Я видел, что труд и жизнь учителя во много раз лучше жизни крестьянина. Меня даже тогда удивляло, что учительница в среду и пятницу (раньше это были постные дни), кушала мясо и молоко, часто пекла белые лепешки, когда у нас в семье в посты (их было 16 недель) и по средам и пятницам нам даже снятого молока не давали, считалось грехом. А белые пироги пекли раз 5—6 в год, только по большим праздникам. Одевались крестьяне тогда плохо, летом женщины носили лапти из бересты, а моя мать и зимой ходила по снегу в лаптях. Шёлковое платье у девушки если и было, то одевалось один раз в год, на Троицу. Валенки с галошами носили только богатые парни, в праздники, а часы карманные редко у кого были, о наручных часах и понятия не имели.

Все это мне было грустно думать и переживать. Но для меня была одна радость – книги. Я прочитал все книги, какие были в школьных библиотеках, а там были даже книги русских писателей-классиков. Но этого было мало, я брал книги у торговцев, у попа и крестьян, которые имели книги.

Итак, с 13 лет я вынужден был впрягаться в тяжелую крестьянскую работу, кроме того помогать работать отцу в кузнице молотобойцем. Зимой из лесу возил дрова, сено, а всего надо было много. Дрова, кроме отопления дома, надо было заготовить для выжига угля, а сена требовалось возов 50—60, т.к. держали двух лошадей, трех коров и штук 15 овец. Весь этот уход за скотом выполняла одна моя мать, т.к. зимой никаких подсобных работ отец не брал. Бедная мать, сколько тысяч ведер воды она перетаскала своими руками, чтобы обеспечивать хозяйство водой…

Постепенно я стал привыкать работать в кузнице, мне нравилось смотреть, как плавится железо и потом под ударом молота на наковальне сваривались два куска железа. Научился наваривать сохи, отрезы. Это грубая работа, но все же требовала сноровки и умения. Выписал я книгу «Кузнечное дело». Эта книга вызвала у меня спор с отцом. Отец при ковке лошадей поджигал горячей подковой копыто, чтоб крепко держалась подкова. Я категорически протестовал против этого, что и в книжке указывалось. Отец сердито сказал: «Много стал знать, подковывай тогда сам, а я буду только подготовлять подковы». – «Ну что же, – ответил я – давай попробую». Но первый мой опыт был очень неудачным, т.к. моя Рыжуха после моей ковки пошла и захромала. Отец поднял у лошади больную ногу, вытащил обратно далеко забитый в копыто гвоздь, снова забил и, конечно, всё теперь было в порядке».

Как мой отец вспоминал о своем детстве: «Так бы я сейчас и промчался на санках с горы с горящим лаптем в сторону огромного костра, а фактически в темноту, зажмурив глаза, в вихри снежные. Чудно! С этим и только с этим связаны мои детские воспоминания. Целый день на горе, на санках, в снегу, руки посинели. И вот со слезами на глазах возвращаешься домой, а сам не можешь снять рукавицы. Заботливая мать с теплым урчанием и руганью снимает пиджак, шапку и валенки, достает ковшик воды из кадушки, и ты опускаешь туда свои холодные посиневшие руки. На глазах слезы, зубы стучат, руки страшно болят, но прошло 10—15 минут, и ты согрет и, как ни в чем ни бывало, сидишь на лежанке и дразнишь кошку».

Из воспоминаний Евстафия Ивановича Бухманова:

– Я родился в деревне Семеновской. У меня было обычное для предвоенного времени детство… Мой отец Иван служил в армии – сначала в царской, потом в Красной – 11 лет… Хорошо помню всех своих односельчан. У известного на все Кумзеро нашего деревенского кузнеца Фёдора Евграфовича Киселева было трое сыновей – Иван, Александр и Сивирьян, две сестры и брат Григорий, хороший печник. В войну погиб его сын Александр. У Евграфа Киселева была дочь Пелагея, замуж не выходила, и брат Илья. У Ильи сыновья – Андрей и Павел, у Павла сын Трифон, конюх, у него две дочери. Хорошо помню Петра Максимовича Гусева, – его могила у церкви была. Его сын Александр умер от ран после японской войны.

Помню, как раскулачивали в начале тридцатых годов… У нас в деревне раскулачивать хотели Ивана Киселева, старшего сына кузнеца Фёдора, но Фёдор сказал: «Ваньку не трожьте, я за него пойду!» И сгинул где-то на Севере. Помню разговоры, что наш кумзерский поп сдал на хранение Ивану Киселеву какие-то ценности, а когда через несколько лет вернулся за ними, услышал от Ивана: «Ничего ты мне не оставлял!»

Много лет спустя Фёдор Иванович Киселев нашел у себя в доме тарелку с серебряными полтинниками, сдал государству как клад, и получил 60 рублей.

В Кумзере сначала было организовано 11 колхозов. Кроме ферм было три овцефермы на 50—70 голов, две свинофермы на 50 голов. Только в нашей Семеновской было 14 коней. Сейчас на все Кумзеро – один конь, в деревне Бильской…

Помню, что в 1940 г. в нашей деревне Семеновской в 32-х домах насчитывалось 124 человека. В Ворсенской, есть у меня такие данные, перед войной жили 46 человек, в Марковской – 69, в Лаврихе – 65, в Пошивчихе – 108, в Оденневской – 157 человек.

В Великую Отечественную из нашей деревни погибли четыре человека: Александр Николаевич Бухманов, Александр Васильевич Гусев (с 1922 года рождения, летчик), Вячеслав Михайлович Гусев и Александр Григорьевич Киселев.

Ветфельдшером в Кумзере я стал в 1956 году, обслуживал 15 деревень (Ракула и Хряски).

В 15 деревнях, которые я обслуживал, в конце 50-х годов было 220 личных коров. Фермы были в деревнях: Павшиха, Семеновская, Оденневская, Пошивчиха, Дор, Балуковская, Давыдовская, Глазиха. В 1957 году построили ферму в Пашинской на 100 коров. Всего на моем участке на фермах было около 400 коров.

В Шабзере было 16 деревень, в конце 50-х годов там насчитывалось 1542 человека, было 5 ферм. Еще фермы были в деревнях Горка, Щукинская, Назариха, Воронино, Лысовская, Ерофеевская, Павшиха. Всего в Кумзере к началу 60-х годов было около трех тысяч коров. Раньше, по нормам, хозяйственное пользование коровы было – 15 лет, сейчас – всего 5 лет.

Едем как-то с бабушкой в поезде в город, ей скучно без разговоров, ничего не стоит спросить у попутчиц, куда едешь, да к кому, да много ли детей, даже – как зовут. И говорит смешно, одно цоканье, с непривычки и не понять. Ей ведь не сказать, например, «печка» – «пецька», и все тут, вместо «цыплята» скажет «чиплята», «цигун» вместо «чугун». Какая-то тетка толстая, городская, и спрашивает ее: « А вы, бабушка, какой нации будете?» – «Я-то, матушка, русская, а ты какой? Слушала тебя, да все слова непонятные, как радио говоришь».

Иные бабушкины слова без перевода не каждый и поймет: трунье – всякое барахло, висок – тряпочка, иминье – то, что в сундуке, омег – горечь, басота – красота. Или: кошшонка, зобенька, пальтушка, станушка. Это, впрочем, должно быть понятно и без перевода.

Татьяна Баранова:

«Мой прадед – Гусев Петр Максимович (годы жизни, приблизительно, с 1870-го – начало 1920-х г.). Он был славянской внешности, светловолосый и ясноглазый. Предки его, возможно, из бурлаков. Родился и жил в деревне Семёновской. В памяти тех, кто его знал, остался, как мастеровой. Трудился с утра до ночи. В браке был с Анной Писонтьевной Потёмкиной.

Семья прадеда жила крепко, вели свое хозяйство. Зимой Петр Максимович плотничал, выезжал на строительство в разные города России. Слава о кумзерских плотниках шла по всей губернии. Кумзёра слыли мастеровыми плотниками и кузнецами, строили прочно, на века, углы изб рубили «в лапу».

Односельчане называли Петра – «Петруша», а детей, ласково – «петрушатами».

Была у него сестра – Людмиша, жила в деревне Жуковской.

Мой прапрадед – Потёмкин Писон (годы жизни, приблизительно, 60-80-е 18-го века). Он жил в деревне Цариха. Одна из его дочерей – моя прабабушка Анна Писонтьевна (родилась в 1865-м, умерла в 1943-м г.)

Анна Писонтьевна была глубоко верующей, набожной, занималась домашним хозяйством, воспитывала детей. С глубоким почитанием относилась к мужу и семье. Не принимала революционных перемен, боялась разрушения церквей, отказа от веры, коллективизации и вступления в колхоз.

В их семье рождено 18 детей. Калиста Петровна была старшей из детей, (замужем за Доруничевым Александром Степановичем.) Дети Калисты: Валентина (по мужу Ухова), родилась в 1923-м году, прожила до 84 лет. Ее дети: Ухова Нина, Люба, Рита (проживают в Соколе). Виринея Доруничева (Виря) 20 августа 1926 года рождения, прожила до 84 лет, замужем не была. Работала в совхозе, жила в деревне Терениха, затем переехала в Сокол; Александра (по мужу – Евданова) с 1932 года, прожила 78 лет. Александр Петрович Гусев; Николай Петрович Гусев (мой дед); Людмила Петровна; Михаил Петрович; Лидия (по мужу Проничева); проживала в Риге. Ее дети: Михаил, Волька, Африкан, Гранислава. У Грани дети: Ирина и Сергей – двойняшки, живут в Риге. Еще две дочери Петра Максимовича – Александра и Мария – двойняшки. Александра – небольшого роста, стройная, светловолосая, белолицая, с веснушками; по характеру тихая, добрая и очень верующая. Ее сестра Мария жила в Угличе. Александра была венчана с кузнецом Александром Киселевым. Еще одна дочь – Людмила Петровна – «Людмиха» – была очень добрая и кроткая, в 1960-х годах жила в Соколе, в доме брата Гусева Н. П., моего деда на ул. Тимирязева в Соколе. У Людмилы был сын. Людмиха умерла скоропостижно, тихо, присев у печки погреть ноги. Покоится на Сокольском городском кладбище, место захоронения точно не определено.

Михаил Петрович Гусев – проживал в Ленинграде. В детстве однажды вёз меня из Ленинграда в Сокол поездом, был очень заботлив и добр ко мне.

Об остальных 11 детях Гусевых Петра Максимовича и Анны Писонтьевны информации нет.

В тридцатые годы семья была раскулачена и разорена.

Мой дед Гусев Николай Петрович (18.11.1892 г. – 1.05.1969 г.) родился также в деревне Семеновской. Он был крепкий, жилистый, невысокого роста, со светлыми глазами и русыми вьющимися волосами. Талантливый, трудолюбивый мастеровой, знал плотницкое и столярное ремесла. По характеру гордый, свободолюбивый, несгибаемый под ударами судьбы, настоящий хозяин, верил только в собственные силы.

От своих предков Гусев Николай Петрович впитал осознание семьи, как породы, часто говаривал: «Наша порода!» За жизнь для своей семьи и родных построил дома: родительский дом – деревня Семеновская; свой дом – деревня Семеновская; дом для сестры Марии Петровны – город Углич; дом для сестры жены, божатки Екатерины в деревне Оденневской, дом для семьи – город Сокол Вологодской обл. в 1951 году. Был обвенчан с Басковой Евфалией Васильевной, вместе прожили 25 лет, в семье рождены восемь детей, выжили пятеро детей: Екатерина; Августа; Лидия; Вера, Валерий (Волька).

Семья, испокон века жившая своим трудом, пережила драматизм гражданской войны и коллективизации. Семью, которую кормили земельный надел и работа, раскулачили, отняли скот, вывезли все «добро», даже самовар и детские полушубки. Мать деда Анна Писоновна боялась вступления в колхоз. Николай Петрович, оставив свой дом, поехал с семьей в никуда, в Вологду. Семья бедствовала, голодала, скиталась, а дед работал плотником. Любил он не свободу, а волю, и не прогнулся под коллективизацией.

На долю наших дедов и прадедов пришлись первая мировая война, революция, коллективизация, Великая Отечественная. Во время войны деда призвали на фронт на хозработы. По состоянию здоровья старшина Гусев вернулся домой. Единственный костюм деда обменяли на хлеб. Он из-за этого бранился, всегда носил только гимнастерку и военные сапоги.

В 1946 году дед овдовел, остались пятеро детей и внук, рожденный от «врага народа».

В возрасте 59 лет мой дед Гусев Николай Петрович в беспросветной «нужде», начал в городе Соколе строительство своего последнего дома. Застолбил участок неплодородной земли и, утопая солдатскими сапогами в глине, из этой же земли и глины, строил. Уже к осени 1952 года он «подвел» стены дома под крышу на улице Нечаевская, ныне – Тимирязева, дом 5. Стены выложил из кирпича-сырца, каждый кирпич набивал в форму вручную, затем кладку связывал (толщина стен была около метра). Подсмеивался сосед Суздальцев: «Что, Гусев, весной унесет твои стены с талым снегом?» А дед строил, дом обшил деревом, крышу покрыл дранкой, рубанком и калевочкой сделал все столярные изделия: рамы, двери и мебель для дома. И под окнами посадил сад.

Дом стоит более 60-ти лет, осел, и окна теперь опустились низко-низко. Из-за отсутствия фундамента грунтовые воды напитывают стены, и дом равномерно садится. По этому проекту построены ещё три дома соседей, в которых выросли дети и внуки Кураповых, Челпановых, Беляевых. Подобных домов в Соколе не встречается.

Дед был однолюбом. Овдовев, он заново выстроил дом, «свил родовое гнездо», один «поднимал» детей, внука.

Дед Николай Петрович был человеком творческим и самобытным, владел строительными и столярными ремеслами, разработал огород, посадил деревья, держал корову и куриц. Хорошо играл на гармошке «балаговка», для внука Юрия продал единственного теленка и купил баян. Его внук, Юрий Владимирович Гусев, прекрасно играл на баяне, исключительно по слуху.

По воспоминаниям моей мамы, я была слабым ребёнком. В два года, когда врачи от меня отказались, дед «выходил» меня, лечил русской печкой и водкой. Затем его сестра Людмиха «нянчила», а дед постоянно давал мне ложку водки и называл «Родное сердце».

Дед был немногословен, с пенсии покупал «чекушку» и пел песню, в которой были слова: «Умер бедняга в военной больнице, долго родимый страдал…»

В доме деда висели иконы Николая Чудотворца и Казанской Божьей Матери. Он не признавал коммунистов, его позиция была проста: «Трепачи, они и есть – трепачи!» Икону Казанской Божьей Матери мама благословила своему крестному Олегу Ульянову, племяннику, а образ Николая Чудотворца и сейчас в маминой квартире.

Дедов дом… Он никогда не был тесен, этот дом. Перелистывая старую домовую книгу, вижу, как приезжие родственники всегда находили приют в гостеприимном и скромном доме.

Самовар… Появился в нашем доме, когда я была еще ребенком. Все праздники мы отмечали рядом с этим самоваром. Почему-то чай из него всегда казался каким-то особенным. И потом в семье жила хорошая традиция – каждый праздник и приезд гостей отмечать с пирогами и самоваром. Кипятка хватало всем, и наливался он в чашку медленно, в этом было что-то особенное и доброе. Сейчас этот самовар радует гостей в нашем загородном доме под Гатчиной.

Сквозь годы понимаю драматизм судьбы деда Гусева, но ничто не сломило его волю и гордость за «нашу породу».

Горжусь и я своим дедом, горжусь уважением к семейным традициям. От предков в нас – ощущение красоты и гармонии. В самых запущенных местах мы ремонтируем, чистим, строим, высаживаем цветники, наводим уют, чтобы «душа обрадела» среди красоты и порядка.

Екатерина Николаевна Гусева – старшая дочь в семье деда Гусева Николая Петровича. Красивая, стройная, черноволосая и черноглазая. После болезни и ухода матери на её плечи легли заботы о младших. По характеру – требовательная и строгая. В 1940 году репрессирована по статье 58, «враг народа» и сослана в Сибирь, город Ялуторовск. В 1945 году она возвращается в Сокол с маленьким сыном Юрием. В её судьбе была и любовь, святая и грешная. Только грехи те кровью и жизнями окуплены, тихими слезами горьких, многолетних воспоминаний омыты… (Отец Юрия, Владимир, погиб в штрафном подразделении, не дождавшись его рождения). В свидетельстве о рождении в строке «отец» – прочерк.

Работала Екатерина бухгалтером в совхозе «Новое», затем под Вологдой. Одевалась модно и красиво, носила золотые часики и украшения. В ее квартирах всегда была красивая мебель, посуда, телевизор. Везде – порядок, чистота и уют. При переезде в Вологду Юра жил в нашей семье и заканчивал школу, он очень любил нас. Остался без матери в 20 лет.

Приезжал к нам из Вологды на каждые выходные, часто с друзьями. Женился на Людмиле. Юра много работал, построил дачу, гараж, квартиру, купил машину. Он любил рыбалку, охоту, лес. Юра ушел из жизни в возрасте 53 лет. В браке рождены двое детей: Анна и Сергей, проживают в Вологде. У Анечки двое деток: Катя и Ярослав. У Сергея сын Артем.

Лидия Николаевна Гусева (по мужу Кокова) … В ее семье было пятеро детей. Война принесла большое горе всей семье и большое счастье и чудо, что все дети выжили в это трудное время. Лидия – всегда красивая, улыбчивая, с вьющимися волосами, светлыми и радостными глазами, была похожа на артистку, любили её ребята, а особенно какой-то рыжий….

В тылу девчонки работали на всю страну, на Победу. Лидия в свои 16 лет работала наравне со взрослыми, голодала и недосыпала. Весной, когда надо было картошку сажать, на семена её нет, купить – денег нет. Дохода никакого. Только если менять на вещи. С приходом весны в поле собирали мерзлую картошку и раннюю крапиву, дикий чеснок, летом – грибы и ягоды. Еще дрова привозили из леса, чтобы протопить печи в бараке, где ютилась семья.

Лидия удачно вышла замуж, за Александра Кокова, переехала в Ленинград, никогда с ним не расставались. Лидия Николаевна прожила с надежным мужем, материально крепко, всегда модно одевалась и приезжала в гости с подарками. В семье родились две дочери: Любовь и Вера. У Любы два сына: Владислав и Александр, внук у Александра. У Веры сын Денис. Все они очень любят деревню и каждый год приезжают в деревню Горка. Там они купили деревенский дом-пятистенок и огородом.

Мой прапрадед Басков Матвей Григорьевич (по линии бабушки Басковой Евфалии Васильевны, жены деда Гусева Николая Петровича) – отличался красотой и талантом, был обвенчан с Екатериной Кузьминичной из деревни Оденневской. Их дети: Николай (революционер); Василий (крестьянин-середняк, отличный плотник и столяр).

Мой прадед Басков Василий Матвеевич (по материнской линии) был обвенчан с Елизаветой Андреевной (1867—1954 г.г.) Их дети: сын Николай Васильевич (В 1914 году эмигрировал во Францию, в Россию не вернулся. Жена – Матильда, дочь – Элис); дочери Александра, Евфалия (моя бабушка по линии матери, жила 1900—1946 г.г.); Екатерина (божатка); Надежда (Вологодская). И еще один сын – Андрей Васильевич (1907—1943 г.г.)

Баскова Екатерина Васильевна (1902- 17.01.1995 г.г.) проживала в деревне Оденневской, была замужем за Михаилом Флегонтовым. Детей не было. Солдатская вдова, в послевоенные голодные годы кормила племянников сестер: Надежды и Евфалии (Веру – мою мать, Николая и Рема Ивановича Басковых-вологодских.