Осень, словно мир подводный,
льдом закованная даль.
Поцелуй её холодный,
непривычен, как миндаль.
Выхожу гулять под вечер,
ветер дует мне в лицо.
Мир беспечен, но не вечен.
Жизнь – незримое кольцо.
У кольца – привычный образ:
нет начала, нет конца.
Вот и встретились мы оба
у знакомого крыльца.
Ты сказала: «Всё напрасно.
Я другая, ты другой.
Мир подводный, мир неясный
окружает нас с тобой».
Осень выставили сети,
сердце замерло в груди.
Я один на белом свете,
и разлука впереди?
Оттепель, капли дождя на березе,
в небе туманная серая и муть.
Липы застыли в скучающей позе,
вяз у плетня попытался зевнуть.
Темное всё, всё – осенняя слякоть.
Мысленно выйду во двор погулять.
Там куст калины, готовый заплакать,
красный гостинец сквозь ветви видать.
Холодно. Это должно быть от ветра.
Ветер и влага не дружат со мной.
Мысленно пройдено два километра,
значит, пора возвращаться домой.
Я одинок, словно скрипка Россини,
Я не люблю этих сумрачных дней,
но на просторах холодной России
ясные мысли приходят ко мне.
Уплывающие, словно белые корабли,
облака, что когда-то были на суше,
в небе свои очертания обрели,
а на земле оставили души.
Ляжешь навзничь и лежишь на снегу,
о холоде вовсе не беспокоясь.
Думаешь, я ведь тоже летать смогу,
если позволит совесть.
Над вершинами сосен как над сплетением рук,
так высоко, как позволено только птице,
там, где небесный замыкается круг
у времени и судьбы на границе.
Между там, что уходит, или ещё не сбылось
в темных зарослях послевоенных буден,
что-то выросло и к теплу прорвалось
на окне в жестяной посуде.
Первым словом в сознание – как стрела,
та, что пронзает светом сквозную рань,
мама ко мне наклонилась и произнесла
это странное слово: «Герань».
Это облако красное, подумал я,
оно постоит немного, а потом уплывет.
Вся украшена облаками земля,
а если на землю ляжешь —
то наоборот.
Где ты, Россия дремучих окраин?
Выкрашен кадмием чахлый рассвет,
ультрамарином лесок затуманен,
охрой окрашен церквушки скелет.
Мекка художника, тень вдохновенья
в сером тумане любви и утрат.
Скопом лежат вдоль заборов поленья,
клены о чем-то своем говорят.
Две колеи вдоль дороги осенней
манят пойти, но куда – не пойму…
Сколько ещё проплывет поколений
здесь, по ухабам, твоим в синеву?
Когда приходишь ты ко мне,
как тень приход в зимний вечер.
Когда в твоих руках перчатки
такие мягкие на ощупь,
невнятно-черные, немые
и пахнущие талым снегом.
Когда ты смотришь без привета.
Когда в окно стучится роза
когтистой веткой без листвы.
Когда сминается пространство
от лип вдоль сада к горизонту,
где смутно что-то зеленеет.
Тогда я сам готов поверить,
что слово ничего не значит,
что можно говорить молчаньем,
прощаньем, мимолетным взглядом,
и дробным стуков каблуков,
звук от которых затихает
в аллее лип на горизонте,
где смутно что-то зеленеет…
И только тут я понимаю,
что, может быть, люблю тебя.
А, может, просто ненавижу,
за то, что ты меня пленила
не красотой пока – шипами,
молчаньем, мимикой, испугом.
Выйду и вижу на улице осень,
ветви и снег, укрывающий крыши.
Небо усыпано листьями вишен,
день проплывает легко неслышно.
И не понятно, что ниже, что выше?
Мне бы герань на столе в эту пору.
Красный букет, словно тень занавески.
А за окном, в синеве косогоров,
снег, облака, на холме перелески.
Там где-то холод, и лед, и печали
вынудят жить по заслугам и чести.
Нет, не хочу я ни славы, ни лести.
Хочется, чтобы не замечали…
Как это всё происходит на свете,
в сердце моем и немыслимой дали —
жив только образ (ничей), только ветер.
Крыша, букет, отголосок печали.
Там, где от речки – напрямик —
лесной дороги половик
под дуги лип и до плетня,
где гаснет перспектива дня,
ты у калитки ждешь меня,
чуть на бок голову склоня.
А может быть, уже не ждешь.
Воспоминания стерев,
разлука ходит меж дерев.
И в теле пробуждая дрожь,
на лацкане – снежинки брошь,
и вечер ветреный хорош.
И не поймешь, где явь, где сон.
Гудят деревья в унисон,
и дятел долбит по сосне
то ль наяву, то ли во сне.
Ты через лес идешь ко мне,
ты мнешь дороги половик,
и холод под пальто проник,
и брошь на лацкане блестит,
и птица над тобой летит.
Та птица не бросает тень
туда, где скоро гаснет день.
Ты мерзнешь, муфту теребя,
но ангел сохранит тебя.
Удивляюсь я этой русской шири,
где не видно краев, полюсов и граней.
Будто окна в комнате у меня промыли,
а под окнами насадили гераней.
Или, может, рядом с домом герань не садят,
от неё, говорят, розовеет вечер.
Выйду лучше пройтись по саду.
У моей калитки скрипучей речи
лишь о холоде с ветром, который ранит,
если выстудит дом незнакомая дума.
Снегом выстрелит север, словно из дула,
в мае холод опять нагрянет.
Слово за слово – смыслом застит
даль, которая как подкова.
Я приветствую поздний вечер: «Здрасте».
Мне мычаньем из тьмы отвечает корова.
Я зимою стихов не пишу,
в них искрятся холодные грани.
Печь топлю и воды приношу,
чтобы ярче горели герани.
Чтобы ранним восходом весны
за окно, сквозь плетенье сирени,
проступали зелёные сны,
полукруглые листья и тени.
Все разрушается преграды,
пока о них мы правду знаем,
пока мы собственные взгляды
в глазах любимых отражаем.
Мы отражаемся от будней,
в которых радости и горе,
где всё свершается подспудно
по чьей-то непонятной воле.
Мы отражаемся от взглядов,
в которых нет мольбы и страха.
Единственное, что нам надо —
почуять широту размаха.
Потери первые, поверь,
нас ждут за кромкою усталости,
где тихо приоткрылась дверь
в скрипучие просторы старости.
Она не манит, не зовет
и не прельщает светом истины.
В её пространстве только лед,
холодный снег да звуков выстрелы.
Но если старость подошла,
к чему немые сожаления.
Ведь жизнь – всего лишь продвижение
к добру от нажитого зла.
Весна растворяет снегов осадок,
лезет с советами, как полюбить
метлы деревьев за старым садом,
сонной реки голубую нить.
Кажется ей – это очень просто —
вникнуть в поэму солнечных дней,
где даже тень тяготеет к росту
и расстояния всё длинней.
Вмятина озера без оправы
хочет стать зеркалом и в ночи
жмется к темному телу дубравы,
ловит луны золотые лучи.
Март – окраина снежной стужи,
мир мечтаний и небылиц.
Вечер смотрится в лоно лужи.
Люди ждут возвращения птиц.
Зеленым окрашен восток
над лесом ветвистых строчек.
Так утро рисует восторг
на темном мраморе ночи.
Так водит кистью рука
художника в гулком храме,
где вместо картин – облака
в широкой небесной раме.
На куполе, что промыт
намокшими облаками,
вороны поют псалмы
гортанными голосами.
И свечка сосны горит
на фоне еловой чащи.
И кажется мир звенящим
лучом, уходя в зенит.
Исколотый иглами елей,
ночуя в холодной чаще,
приду я к тебе в апреле
капелью в ночи звенящей.
И словно подсвечник медный,
сжигая в объятьях душу,
я буду стоять в передней,
я буду молчать и слушать.
Свои обжигая руки
и капая слезным воском,
я сердцем услышу звуки
твоих роковых вопросов.
И даже не видя взгляда,
который горит укором,
я знаю – прощать не надо…
Я знаю – поймешь не скоро.
Зачем пришел на землю синий март?
такой пронзительный, как небо на закате.
Зачем грачи сидят на снежной вате?
и время тихо пятится назад,
освобождая окна от гардин
ночной парчи на перекрестьях рамы.
Во мне таилось множество причин
для горечи. Но ты ждала не драмы,
а прежнего порыва нежных чар,
растаявшего льда противоречий,
той музыки, которая не лечит,
а вдаль летит, подобием луча.
Хочу опомниться, хочу тебя обнять,
но ты молчишь, не поднимая взгляда.
Мне кажется, что ты весне не рада.
Белесым инеем твоя мерцает прядь,
рука уперлась в бледную щеку,
в глазах – непониманье и холод.
Ну что с того, что я уже не молод,
меня мечты неясные влекут
куда-то вдаль, вслед за полетом туч,
где солнцем переполнены границы
полей и рек. И где кочуют птицы
от леса до запруды горных круч…
Ты раньше представлялась мне другой,
ты лед топила в самый лютый холод.
Я полон сил, я снова юн и молод,
а ты больна несбыточной тоской.
Маленький город на снежном холме
солнцем мартовским обездвижен.
Зданье плюс здание, плюс храм в уме,
глыба гостиницы – к центру ближе.
Рядом с городом издалека,
в сонных горах пробивая дорогу,
мутным потоком течет река,
пасмурный лес навевает тревогу.
Где тут истории новизна?
взлет и падение полной чашей.
Тихой капелью поет весна,
криком ворон отвечает чаща…
Где-то на Сене стоит Париж
с башней, которая к небу ближе.
Но для уржумца милей Малмыж,
а ещё – воробьи на крыше
серые. Точно такие, как наша жизнь,
где вечно ссорятся и дерутся,
руша привычные миражи,
верные долгу враги революций.
Родина Кирова, город музей,
лента дороги в узорах ям.
Красным окрашен судьбы мавзолей.
Белым сияет небесный храм.
Я тебе изменил, извини.
Ты опять оказалась права.
У тебя на плечах – голова,
а в моей голове – звенит.
Ты меня извини, извини,
в изменениях наша жизнь,
словно в лифте бегут этажи,
или это – камень с души…
Ничего уже не изменить.
Только там внизу, у земли,
где скупая проза забот,
ты опомнишься вдруг – и вот
напоследок – глоток любви…
Я тебе изменил… Укори.
Не гляди с ледяной тоской,
не ходи вдоль стены пустой.
Слов жестоких наговори.
Не люблю равнодушных глаз,
в них разбились мои мечты.
Кто там в зеркале? Это ты?
или свет погасшей звезды?
Извини меня, извини.
Я не понял твоих причуд.
Ты в ночи улетишь в зенит.
Я вослед тебе прокричу:
«Извини».
О проекте
О подписке
Другие проекты