Он положил трубку. Романов еще несколько секунд сидел неподвижно, глядя на телефон, потом поднялся и подошел к доске с фотографиями. Светлана Землякова. Алина Миронова. Две женщины, которые никогда не встречались друг с другом, но умерли от одной руки. Два плода, извлеченных с хирургической точностью и исчезнувших бесследно. Две пустые капсулы в подкожной клетчатке — крошечные гнезда, из которых что-то вылетело.

Что-то, что убийца вживлял на несколько дней, а потом забирал обратно.

Что-то, что было ему важнее, чем человеческая жизнь.

Что-то, ради чего он был готов убивать снова и снова.

Романов смотрел на фотографии и думал о том, что где-то в этом снежном треугольнике, в лесу под названием Чащоба, человек, которого они называют Акушером, сейчас, возможно, смотрит на такие же фотографии. Или на живых женщин — тех, кто еще не знает, что их имена уже вписаны в его график. И этот человек не боится. Не сомневается. Не остановится.

Если только они не остановят его первыми.

Он сел за стол, достал чистый лист бумаги и начал писать план операции.

Глава 5

План операции рождался в муках.

Романов работал над ним трое суток — с перерывами на двухчасовой сон, холодный кофе и звонки Лене, которая методично, с дотошностью судебного психолога, вычитывала каждую деталь и находила в ней изъяны. К утру понедельника на столе лежали семнадцать страниц убористого текста: схема взаимодействия групп наблюдения, маршруты патрулирования, легенда прикрытия, протоколы экстренной связи и отдельный раздел, озаглавленный «Портрет объекта», который Лена составила на основе двух эпизодов.

— Он хирург, — говорила она, расхаживая по кабинету Романова с неизменным стаканчиком чая в руке. — Он привык все контролировать. Он не нападает спонтанно — он выбирает, наблюдает, изучает расписание. Он знает, когда женщина одна, когда она выходит из дома, каким маршрутом идет. Это значит, что мы должны дать ему то, что он ожидает увидеть: повторяющийся паттерн поведения. Регулярность. Предсказуемость.

— То есть наша приманка должна ходить по одним и тем же улицам в одно и то же время, — резюмировал Романов.

— Именно. Каждый вечер, от семи до восьми. Одна и та же остановка, один и тот же парк. Маршрут, который легко изучить. И — никакой охраны в прямой видимости. Он заметит слежку за километр. У него чутье на опасность, иначе он не продержался бы так долго.

— Тогда как мы ее защитим?

— Технически. Микрофоны, трекеры, скрытые камеры. Группа быстрого реагирования в радиусе двух минут, но без визуального контакта. Если он клюнет, мы должны дать ему приблизиться. Подпустить достаточно близко, чтобы он раскрыл себя. И только потом брать.

Романов записывал, вычеркивал, переписывал. Он знал: план должен быть идеальным. Потому что тот, на кого они охотились, не прощал ошибок.

Самым сложным оказалось найти саму приманку.

Сначала он обратился в отдел собственной безопасности — там служили несколько женщин, которые теоретически могли бы подойти. Но когда Романов объяснил задачу, желающих не нашлось. Никто не хотел играть роль беременной, зная, что цель — маньяк-хирург, который вырезает плоды и не оставляет следов.

— Я не трусиха, — сказала одна из сотрудниц, капитан лет тридцати пяти, мать двоих детей. — Но если он поймет, что я подстава, он убьет меня быстрее, чем группа подоспеет. Я не хочу, чтобы мои дети остались без матери.

Романов понимал. Он не осуждал. Он бы и сам не хотел оказаться на их месте. Но приманка была нужна — живая, настоящая, убедительная. Без нее план превращался в бумажную абстракцию.

Решение пришло с неожиданной стороны.

На четвертый день подготовки, когда Романов уже отчаялся найти добровольца, в его кабинет постучали. Он поднял голову и увидел на пороге молодую женщину — невысокую, худощавую, с короткой стрижкой и спокойным, почти жестким взглядом.

— Старший лейтенант Ольга Нефедова, — представилась она. — Отдел уголовного розыска Зареченска. Я слышала, вы ищете женщину для операции.

Романов отложил ручку.

— Вы понимаете, о чем идет речь?

— Понимаю. Мне нужны подробности, но в общих чертах я в курсе.

— Почему вы?

Нефедова пожала плечами — просто, буднично, как будто речь шла о рутинном задании.

— Я похожа на беременную. Двадцать шесть лет. Вешу пятьдесят четыре килограмма. Если надеть накладной живот — будет убедительно. У меня есть опыт оперативной работы под прикрытием — два года в отделе по борьбе с наркотиками. И у меня нет детей. Если что-то пойдет не так, сиротами никого не оставлю.

Последняя фраза прозвучала сухо, почти цинично. Но Романов услышал в ней то, что слышал в голосах многих своих коллег за годы службы: усталую готовность идти до конца. Не потому что не страшно. А потому что кто-то должен.

— Садитесь, — сказал он.

Они проговорили три часа. Романов показал ей фотографии жертв — предупредил заранее, чтобы она была готова. Показал крупные планы швов. Показал протоколы вскрытия. Объяснил, как действует убийца: седация, интубация, разрез, извлечение плода, смерть от кровопотери. Объяснил, что капсулы в телах — свидетельство того, что он что-то вживляет и извлекает обратно. Что он работает не в приступе ярости, а холодно, методично, как в операционной.

Нефедова слушала молча. Ее лицо не менялось — только пальцы, сцепленные в замок на колене, побелели от напряжения.

— Сколько у меня будет времени, если он попытается меня забрать? — спросила она наконец.

— Две минуты. Группа захвата будет в постоянной готовности. Вы будете носить микрофон с активацией по кодовому слову. Трекер в обуви — даже если он найдет микрофон, трекер останется. Маршрут — только людные места на первом этапе. Если он клюнет, мы начнем имитировать отход в более уединенную зону, чтобы дать ему возможность действовать. Но вы никогда не будете в одиночестве. Ни на секунду. За деревьями, за припаркованными машинами, в кустах — везде будут наши люди.

— А если он меня все-таки заберет? Если группа не успеет?

Романов посмотрел ей в глаза.

— Тогда вы должны помнить главное: он не убивает сразу. Ему нужна живая мать на время операции. У вас будет минимум несколько часов. Возможно, сутки. Если вы окажетесь в его руках, не геройствуйте. Не провоцируйте. Ждите штурма. Мы найдем вас по трекеру, где бы вы ни были.

Нефедова помолчала, глядя куда-то поверх его плеча. Потом кивнула — коротко, по-военному.

— Я согласна.

На следующий день началась подготовка.

Нефедову переодели в гражданское, подобрали накладной живот — силиконовый, реалистичный, изготовленный по спецзаказу в мастерской театрального реквизита. Живот весил почти как настоящий, и Нефедова, примерив его впервые, усмехнулась:

— Теперь я понимаю, почему беременные жалуются на спину.

Ей создали легенду. Анастасия Рыбина, двадцать шесть лет, беременность первая, срок — двадцать четыре недели. Муж в командировке, живет одна, работает удаленно — веб-дизайнер. Зарегистрировали в женской консультации 2. Завели обменную карту. Сделали несколько фотографий для соцсетей — на фоне парка, с чашкой чая, с книгой на скамейке. Аккаунты наполнили типичным контентом: рассуждения о выборе коляски, фотографии детских вещей, цитаты о материнстве. Все выглядело естественно — настолько, что Романов сам поверил бы, если бы не знал правды.

Лена консультировала по психологическому профилю.

— Он выбирает женщин, которые кажутся уязвимыми, — объясняла она. — Не слабых. Именно уязвимых. Тех, кто погружен в свою беременность, кто оторван от внешнего мира, кто не ожидает опасности. Нефедова должна играть именно такую: немного рассеянную, погруженную в мысли о ребенке, не замечающую ничего вокруг. Никакой настороженности. Никакого профессионального взгляда. Он почует фальшь за версту.

Нефедова тренировалась перед зеркалом. Училась ходить, слегка откинувшись назад — так, как ходят беременные на шестом месяце. Училась класть руку на живот в защитном жесте. Училась улыбаться рассеянной, мечтательной улыбкой — не той, с которой она привыкла смотреть на мир, а другой, которую Романов видел на фотографиях Земляковой и Мироновой.

Спустя неделю подготовки он смотрел на нее и не узнавал. Перед ним сидела беременная женщина — не сотрудница полиции, а будущая мать, беззащитная и безмятежная, как те двое на снимках с доски.

— Готовы? — спросил он.

— Готова, — ответила она. И по ее тону он понял: да, готова. Насколько вообще можно быть готовой к такому.

Операция «Колыбель» началась во вторник, девятого декабря.

В восемь вечера Нефедова вышла из съемной квартиры на окраине Топольска — той самой, которую они арендовали под легенду, — и направилась к остановке. На ней было серое пальто, не скрывавшее живота, вязаный шарф и шапка. В руках — сумка с книгами по материнству. Она шла неторопливо, чуть покачиваясь на ходу, как ходят женщины на шестом месяце, и смотрела не по сторонам, а куда-то внутрь себя — точь-в-точь как учила Лена.

Романов сидел в фургоне наблюдения в трехстах метрах от маршрута. Перед ним светились шесть мониторов — картинки с камер, расставленных вдоль улиц, и один экран с трансляцией с микрофона Нефедовой. Он слышал ее дыхание, ее шаги, даже шелест снега под ногами.

Рядом сидел Соболев, нацепив наушники, и молча следил за картой местности. В кузове фургона было тесно и душно — пахло разогретой электроникой, кофе и напряжением.

— Она дошла до остановки, — тихо сказал Соболев.

— Вижу.

На мониторе Нефедова остановилась у остановочного павильона, достала телефон, сделала вид, что проверяет сообщения. Автобус подошел через четыре минуты. Она зашла — камера в салоне, подключенная к системе городского наблюдения, показывала, как она садится у окна и смотрит на убегающий за стеклом город.

— Как она? — спросил в наушниках голос Грачева. Полковник находился в штабном фургоне в полукилометре отсюда, но хотел быть в курсе каждой минуты.

— Держится. Работает профессионально.

— Хорошо. Продолжаем.

Первый вечер прошел безрезультатно. Нефедова проехала три остановки, вышла у городского парка, прогулялась по аллее — пустой и заснеженной, с редкими фонарями, — и вернулась домой. Никаких подозрительных лиц. Никакой слежки.

Второй вечер — то же самое. Третий, четвертый, пятый.

К концу недели напряжение в группе достигло пика. Люди устали, начали огрызаться друг на друга. Соболев, который почти не спал эти дни, засыпал на ходу. Нефедова держалась лучше всех — по крайней мере, внешне. Но Романов видел, как у нее дрожат пальцы, когда она поправляет шарф перед выходом.

— Может, он ушел, — сказал кто-то из оперативников на шестой день. — Может, залег на дно.

— Может, — ответил Романов. — А может, наблюдает за нами прямо сейчас.

Он не знал, насколько прав.

На восьмой день пришла записка.

Утром, когда Романов подошел к фургону наблюдения, он заметил конверт, приклеенный скотчем к водительской двери. Белый, без маркировки, без адреса. Внутри — сложенный вчетверо лист бумаги, исписанный мелким, убористым почерком. Почерком врача.

Романов читал, и холод поднимался по позвоночнику — медленно, неотвратимо, как ртуть в термометре.

«Я долго думал, прежде чем написать это. Я не хотел вмешиваться в вашу работу. Вы делаете свое дело, я делаю свое. Но то, что я увидел вчера, заставило меня взяться за перо — впервые за долгое время, потому что обычно я пишу только для себя, в дневник, который никто никогда не прочтет.

Вы хорошо работаете. Я оценил. Ваша женщина — та, что ходит по Топольску с накладным животом и рассеянной улыбкой, — она почти безупречна. Почти. Но есть детали, которые вы не учли, и я пишу это не для того, чтобы уязвить вас, а потому что правда важнее гордости.

Беременные на шестом месяце не носят сумку на левом плече — она давит на ребра, когда плод уже поднялся высоко. Они перевешивают сумку направо, к бедру, чтобы освободить диафрагму. Ваша женщина носит сумку на левом. Это первое.

Второе: она ни разу не поправила лямку бюстгальтера. Вы не знаете этого, потому что вы мужчина и никогда не носили беременность, но на этом сроке грудь увеличивается, и лямки постоянно сползают. Женщина с двадцатью четырьмя неделями поправляет их машинально, не замечая, раз по десять за прогулку. Ваша женщина не сделала этого ни разу.

Я не знаю, кто она. Возможно, полицейская. Возможно, просто смелая девушка, которая хочет помочь следствию. Это не имеет значения. Имеет значение только то, что я не причиню ей вреда. Я не убиваю тех, кто не носит под сердцем настоящую жизнь.

Поймите меня правильно. Никто не хочет, чтобы умирали беременные женщины. И я — меньше всех. Каждая смерть для меня — не статистика. Каждая — боль. Каждая — напоминание о том, что я потерял, и о том, что я пытаюсь найти. Вы думаете, я чудовище. Возможно, вы правы. Но чудовища тоже плачут по ночам.

Пути Господни неисповедимы. Я не верю в Бога с тех пор, как Он забрал у меня самое дорогое. Но иногда мне кажется, что Он все еще смотрит на меня — и молчит. Как молчал тогда. Как молчит всегда.

Продолжайте свою работу. Я продолжу свою. И когда-нибудь — возможно, очень скоро — мы встретимся. Я не боюсь этой встречи. Надеюсь, вы тоже. Я возьму пауза, не из страха, а из уважения к Вашей работе.

Будьте здоровы.

Подписи не было. Только дата — сегодняшняя.

Романов перечитал записку дважды. Потом еще раз. Потом сложил лист и убрал в карман.

— Что там? — спросил Соболев, подходя с термосом в руке.

— Он знает.

— Что?!

— Он знает про операцию. Про Нефедову. Про то, что она подставная.

Соболев побледнел. Термос в его руке дрогнул.

— Как? Откуда? Мы же...

— Не знаю. — Романов посмотрел на заснеженную улицу, на серое небо, на голые деревья парка, где вчера гуляла Нефедова, не подозревая, что за ней наблюдают не только свои. — Но он наблюдал за нами. Все это время он был где-то рядом. И мы его не заметили.

Он достал телефон и набрал Грачева.

— Операцию «Колыбель» сворачиваем. Он нас переиграл.

Глава 6

Романов отложил записку и долго сидел неподвижно, глядя на мелкий, убористый почерк, который теперь казался ему знакомым. Он уже видел этот почерк — в протоколах, в медицинских картах, в рецептах, которые врачи выписывают не глядя. Но здесь, на мятом тетрадном листе, этот почерк выглядел иначе. Он был личным. Почти интимным. Как будто убийца не угрожал — он разговаривал. С ним. С Романовым.

Он поднял глаза. В фургоне наблюдения было тихо. Соболев застыл с термосом в руке, не донеся его до рта. Нефедова сидела на корточках у открытой двери — ее только что сняли с маршрута, она еще не сняла накладной живот, и он бугрился под пальто, почти настоящий, почти живой.

— Он знает мой маршрут, — сказала она тихо. Голос у нее был ровный, но пальцы, сжимавшие воротник пальто, побелели. — Он знает, где я хожу, как я хожу, что ношу. Он видел меня вблизи. Настолько вблизи, что заметил лямку бюстгальтера.

— Он не причинит тебе вреда, — сказал Романов.

— Я читала записку. Я видела, что он написал. — Она подняла на него глаза, и в них было не страх — злость. Холодная, профессиональная злость человека, которого переиграли. — Я не боюсь за себя. Я боюсь, что мы дали ему фору. Пока мы тут разворачиваемся и сворачиваемся, он выбирает следующую. Настоящую.

Романов ничего не ответил. Он и сам думал об этом.

Вечером того же дня он сидел в своем кабинете в Горчанске и смотрел на доску. С фотографий на него смотрели две женщины — Светлана и Алина. Скоро к ним добавится третья. Он знал это так же точно, как знал, что за окном идет снег — густой, декабрьский, заметающий улицы и крыши.

Лена сидела напротив. Она приехала сразу, как только он позвонил, и теперь молча читала записку, шевеля губами, как делала всегда, когда сосредотачивалась. Дочитав, она отложила лист и сняла очки.

— Он не психопат, — сказала она.

— Ты это уже говорила.

— Я говорю это снова, потому что теперь у меня есть доказательства. Психопат не оставляет записок такого рода. Психопат угрожает, манипулирует, наслаждается властью. А этот... — она постучала пальцем по листу, — этот объясняет. Он хочет, чтобы его поняли. Он пишет так, будто мы с ним — коллеги, которые оказались по разные стороны баррикад.

— Он убил двух женщин.

— Да. И он убьет еще. Но не потому, что ему это нравится. Потому что он верит, что это необходимо. Понимаешь разницу? Им движет не садизм. Им движет идея. Миссия. А это гораздо опаснее, потому что миссию нельзя отменить угрозами. Человек с миссией готов умереть за нее. И готов убивать.

Романов встал и подошел к окну. Снег шел стеной — белая пелена, за которой не видно было ни машин, ни фонарей, ни города. Только белое безмолвие.

— Он дал нам паузу, — сказал он.

— Думаешь?

— Не знаю. Но он наблюдал за нами неделю, прежде чем оставить записку. Значит, он способен ждать.

Лена кивнула и замолчала. Романов смотрел на снег и думал о том, что где-то там, в этой белой пелене, ходит человек с врачебным почерком и набором хирургических инструментов. Человек, который потерял ребенка. Человек, который считает, что истина важнее жизни.

И этот человек дал ему время.

Он не знал, подарок это или насмешка.

На следующее утро он собрал группу.

В кабинете было тесно — пришли все, кто работал по делу: Соболев, Нефедова, Круглов из Топольска, двое оперативников из Зареченска, судмедэксперт Гущин, которого Романов специально вызвал в Горчанск. Лена сидела в углу, у окна, и молча наблюдала за собравшимися.

— У нас есть время, — начал Романов, и слова давались ему тяжело, потому что он знал, что за ними стоит. — Убийца взял паузу. Он понял, что мы пытались его поймать на живца, и оценил попытку. Это странно, но это так. И мы должны использовать эту паузу, потому что, когда она закончится, погибнет еще одна женщина.

— Если он вообще сдержит слово, — буркнул Круглов. — Может, он просто морочит нам голову.

— Может. Но его поведение последовательно. Он методичен. Если он написал, что даст паузу, скорее всего, он ее даст. Это не значит, что мы можем расслабиться. Это значит, что у нас есть около недели, чтобы найти то, что мы упустили.

Он подошел к доске и перевернул новый лист — чистый, без фотографий, без стрелок.

— Давайте пройдемся по тому, что мы знаем. Он врач. Хирург. Акушер. Он владеет техникой кесарева сечения на уровне ведущего специалиста перинатального центра. Он умеет интубировать, катетеризировать центральные вены, работать с аппаратурой жизнеобеспечения. Он имеет доступ к дезинфицирующим растворам на основе четвертичных аммониевых соединений. Он использует викриловые нити для шва — это дорогой материал, который не продается в каждой аптеке. Он вживляет что-то в подкожную клетчатку жертв и извлекает это обратно. Следы на стенках капсул — медицинский силикон.