— Дело — дрянь. У нас такого никогда не было. Топольск — город тихий. Убийства случаются, но бытовые: муж жену по пьяни, сосед соседа из-за земельного участка. Чтобы вот так, с больничным почерком... — Он покачал головой и закурил, не спрашивая разрешения. — Гущин, наш патологоанатом, сказал, что за сорок лет практики такого шва не видел. А он видел всякое.

— Где сейчас тело? — спросил Романов.

— У Гущина в морге. Ждет, когда заберете. Я распорядился — отдадим вам в область, у нас все равно нет условий для таких экспертиз. Но первичное вскрытие он сделал, протокол у тебя.

Романов кивнул.

— Мне нужно поговорить с мужем.

Круглов усмехнулся, выпустил струю дыма в потолок.

— Муж — первое, что мы отработали. Алиби у него железное. Когда жена пропала, он был на объекте в Зареченске, это подтверждают восемь человек, табель учета рабочего времени и записи с камеры на проходной. В Топольск вернулся только на следующий день, когда соседка позвонила и сказала, что Светлана не ночевала дома. Сразу пошел в полицию, написал заявление. На допросе плакал. Я таких видел — это не игра.

— И все же я хочу с ним поговорить.

— Дело твое. — Круглов затушил сигарету в жестяной банке из-под кофе. — Адрес я тебе дам. Но учти: он сейчас в тяжелом состоянии, врачи вкатили ему седативное. Светлана была беременна, он ждал ребенка. Теперь — ни жены, ни дочери.

— Дочери? — переспросил Романов.

— Ну да. Они знали пол. Девочка. Хотели назвать Алисой.

В кабинете повисла тишина. Романов смотрел на Круглова, Круглов смотрел в стол. За окном моросил дождь — мелкий, ноябрьский, от которого нет спасения ни под зонтом, ни под воротником.

— Я поговорю с ним завтра, — сказал наконец Романов. — А пока мне нужны ее медицинские карты. Женская консультация, врач, у которого она стояла на учете. Список контактов за последний месяц. Детализация звонков. Места, где она появлялась чаще всего — соцсети, геолокация, все что есть.

— Этим уже занимается наш опер, лейтенант Соболев. — Круглов оживился, будто обрадовавшись возможности перевести разговор в рабочее русло. — Молодой, шустрый. Он тебе все соберет. Но кое-что могу сказать уже сейчас.

— Что именно?

Круглов порылся в ящике стола и вытащил протокол дополнительного осмотра, подписанный Гущиным. Подвинул через стол Романову.

— Вот, почитай. Это Гущин обнаружил при вскрытии, когда осматривал область шва. В подкожной клетчатке, прямо над лобковой костью — небольшая полость. Как будто там что-то лежало, а потом это что-то извлекли.

Романов взял протокол. Гущин писал мелким, убористым почерком, с частыми сокращениями, но главное было понятно сразу.

«...в подкожной жировой клетчатке над лонным сочленением, латеральнее операционного шва на 2 см, обнаружена сформированная соединительнотканная капсула овальной формы размерами 7×4×3 мм. Стенки капсулы гладкие, без признаков воспаления и некроза. Внутренняя полость пуста. Характер образования позволяет предположить, что в данном ложе находился некий инородный объект небольших размеров, извлеченный посмертно либо незадолго до смерти. Объект не обнаружен. Края капсулы не повреждены, что указывает на аккуратное извлечение предмета. Рекомендую дополнительную экспертизу...»

Романов поднял глаза на Круглова.

— Капсула. Это не просто разрез — в нее что-то вживили, а потом достали.

— Именно. Гущин говорит, что соединительная ткань формируется не за пару часов. Чтобы образовалась такая капсула, инородное тело должно было находиться в теле не меньше нескольких дней. Может, больше. Он сейчас пытается точнее определить срок по степени организации коллагеновых волокон, но предварительно — дней пять, не меньше.

Романов отложил протокол. Картина усложнялась.

— То есть ее держали где-то пять дней. Вживили что-то под кожу. А перед тем как выбросить тело — извлекли обратно.

— Выходит, так. — Круглов снова закурил, не спрашивая разрешения. — И вот еще что. Я тут подумал: а что, если он не просто избавляется от плодов? Что, если ему нужно что-то еще? Что, если он что-то измеряет? Что-то отслеживает?

Романов молчал, глядя на протокол. Соединительнотканная капсула. Ложе для инородного объекта. Что-то было вживлено в тело беременной женщины, что-то небольшое — семь на четыре на три миллиметра, — а потом аккуратно извлечено.

Что-то, что убийца не хотел оставлять.

Что-то, что было ему дороже, чем сам плод.

— Я хочу видеть место, где ее нашли, — сказал он наконец. — Лесополосу.

— Отвезу, — кивнул Круглов. — Прямо сейчас?

— Прямо сейчас.

Лесополоса начиналась в километре от восточной окраины Топольска — узкая полоса деревьев, отделявшая город от старого карьера. Место было глухое, но не совсем безлюдное: где-то в отдалении проходила грунтовка, по которой ездили рыбаки и грибники в сезон. Сейчас, в конце ноября, здесь не было ни души.

Машину они оставили на обочине и пошли пешком — Романов, Круглов и молодой оперативник, лейтенант Соболев, которого приставили к делу в качестве связного от топольского отдела. Соболев оказался парнем лет двадцати пяти, с живыми глазами и привычкой говорить быстрее, чем думать, но для дела это было даже кстати: он успел собрать информацию, на которую у других ушла бы неделя.

— Вот здесь, — сказал он, останавливаясь у поваленного дерева. — Егерь нашел ее прямо тут. Тело лежало на спине, руки вдоль туловища. Одежды никакой. Поза — как в гробу. Он сначала подумал, что это манекен, — настолько все было неправильное, что ли.

Романов огляделся. Место было выбрано с расчетом: достаточно далеко от дороги, чтобы тело не нашли сразу, но достаточно близко, чтобы его гарантированно обнаружили в течение нескольких дней. Лесополоса не была чащей — здесь просматривались тропы, сюда захаживали люди.

Убийца хотел, чтобы тело нашли.

Это было важно. Это означало, что ему не все равно, что будет с телом после. Ему было важно, чтобы его работу увидели. Или — чтобы тело не пропало бесследно, не сгнило в безвестности.

— Соболев, — позвал он. — Что по контактам?

Лейтенант вытащил из планшета распечатку.

— Телефон проверили. Последние три месяца — ничего подозрительного. Звонки мужу, маме в Зареченск, подруге, с которой она училась в медколледже. Несколько звонков в женскую консультацию. Один входящий с неизвестного номера за два дня до исчезновения — номер одноразовый, сим-карта куплена без паспорта, сейчас пробиваем по биллингу, но там глухо.

— Интернет?

— Соцсети стандартные. Последний месяц активно сидела на форумах для беременных. Обсуждала выбор роддома, коляски, анализы. Никаких конфликтов, никаких подозрительных знакомств. Мы прочитали всю переписку — там вообще ничего интересного, один детский лепет.

— Геолокация?

— За месяц до исчезновения — дом, магазины, консультация, два раза в гости к подруге на другой конец города. Все. Никуда не выезжала, ни с кем не встречалась, кроме своего круга. Тихая, домашняя, беременная женщина, которая ждала ребенка и никому не мешала.

Романов прошелся по поляне, глядя под ноги. Земля была влажной после ночного дождя, но следов здесь уже не осталось — эксперты поработали, да и время стерло все, что могло быть.

— А что по врачу? — спросил он. — Ковальчук Елена Викторовна?

— Да. Работает в женской консультации 2, стаж семнадцать лет. Мы с ней поговорили вчера. Она была в шоке, когда узнала. Сказала, что Светлана была абсолютно здоровой пациенткой, без патологий, анализы в норме, УЗИ без отклонений. Последний прием был за пять дней до исчезновения. Никаких тревожных сигналов.

— А сама Ковальчук? Не замечена ни в чем?

Соболев пожал плечами.

— Проверяли. Чисто. Жалоб на нее за всю практику — ноль. Репутация безупречная. Кроме того, у нее железное алиби на момент исчезновения Земляковой: она была на суточном дежурстве в роддоме. Это подтверждают коллеги и записи с камер.

Романов кивнул. Он не ожидал, что врач окажется убийцей — это было бы слишком просто. Но проверить нужно было обязательно: убийца явно имел доступ к медицинским знаниям, и первым, кто попадал под подозрение, был тот, кто имел контакт с жертвой по медицинской линии.

— Мне нужны все акушеры-гинекологи в радиусе двухсот километров, — сказал он, оборачиваясь к Круглову. — Не только практикующие, но и бывшие. Те, кто уволился за последние пять лет. Те, кто имел доступ к операционным. Хирурги, анестезиологи, реаниматологи. Все, кто умеет делать кесарево сечение и ставить центральный венозный катетер.

— Это сотни людей, — нахмурился Круглов.

— Значит, будем отрабатывать сотни. — Романов сунул руки в карманы пальто. — Потому что этот человек не остановится. Я не знаю, зачем он это делает, но такие не останавливаются.

Круглов и Соболев переглянулись.

— Ты думаешь, будет продолжение? — спросил майор.

Романов посмотрел на голые деревья, на серое небо, на мокрую землю под ногами. Где-то вдалеке каркнула ворона — резко, как сигнал тревоги.

— Уверен, — сказал он. — Он только начал.

Вечером того же дня он сидел в своем кабинете в Горчанске и раскладывал на столе собранные материалы. Фотография Светланы Земляковой. Протокол вскрытия. Описание соединительнотканной капсулы. Распечатка звонков. Список акушеров-гинекологов области — Круглов прислал его час назад, в списке было больше четырехсот фамилий.

За окном снова моросил дождь. Город гудел вечерними пробками. Где-то далеко, за бетонными коробками спальных районов, за серыми улицами и мокрыми парками, лежал лес. Чащоба — так называлось это место на старых картах, вспомнил он вдруг. Огромный массив труднопроходимого леса, раскинувшийся между Горчанском, Зареченском и Топольском. Треугольник. В самом центре этого треугольника кто-то прятал свой секрет.

Телефон на столе зажужжал. Лена.

— Ты опять не спал, — сказала она вместо приветствия.

— Было дело.

— Я прочитала то, что ты прислал. Протокол вскрытия, фотографии. Особенно это... про капсулу.

— И что думаешь?

На том конце помолчали. Романов слышал, как она дышит — размеренно, спокойно, как всегда, когда она обдумывала сложный вопрос.

— Я думаю, что он не садист. Он не пытает. Он не насилует. Он не получает удовольствия от страданий. Он вообще не относится к жертве как к человеку. Она для него — материал. Средство. Инструмент для достижения какой-то цели.

— Какой цели?

— Этого я пока не знаю. Но эта капсула... В нее что-то вживили, а потом достали. Причем достали аккуратно, не повредив стенки. Значит, предмет был важен. Его не просто извлекли — его сохранили. Это как если бы он что-то измерял. Что-то мониторил. А потом забрал данные.

Романов записал это в блокнот. Капсула — измерительное ложе. Предмет — извлечен и сохранен.

— Что-то еще?

— Еще? — Лена снова помолчала. — Будь осторожен, Саша. Тот, кто это делает, очень умен. И очень убежден в своей правоте. Такие люди не идут на сделку с совестью. Они вообще не имеют совести в обычном понимании. У них есть миссия.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что чистота, — сказала она. — Эта стерильная чистота — она не для того, чтобы скрыть улики. Вернее, не только для этого. Это ритуал. Он уважает свою работу. Он гордится ею. И он будет продолжать, пока не достигнет того, чего хочет. Или пока мы его не остановим.

Романов закрыл глаза. Перед ним снова встала картина: разрез по Пфанненштилю, ровный, как по линейке, и слова патологоанатома — «техника безупречна». А теперь еще и капсула — крошечное ложе в подкожной клетчатке, пустое и аккуратное, как гнездо, из которого вылетела птица.

Безупречная техника.

Безупречная чистота.

Безупречное безумие.

— Завтра я еду в Зареченск, — сказал он. — Там ее мать. И еще — надо проверить медколледж, где она училась. Может, там кто-то из бывших однокурсников пошел в акушеры.

— Я с тобой.

— Не надо. Ты нужна здесь. Просмотри списки акушеров — всех, кто уволился за последние пять лет. Меня интересуют те, кто потерял близких. Особенно — потерял ребенка.

— Думаешь, это связано?

— Пока не знаю. Но кто-то же научил его ненавидеть беременность.

Он положил трубку и еще долго сидел в тишине, глядя на фотографию улыбающейся женщины, которая уже никогда не узнает, что ее дочь собирались назвать Алисой.

Глава 3

Неделя прошла впустую.

Романов понял это в пятницу вечером, когда сидел в своем кабинете и смотрел на доску с фотографиями — ту самую, которую они с Соболевым соорудили на третий день расследования. В центре — Светлана Землякова. Вокруг — линии, ведущие к разным секторам: «Родственники», «Друзья», «Медицинские контакты», «Подозреваемые». Линии тянулись, ветвились, но все они заканчивались тупиком.

Родственники: мать в Зареченске, убитая горем, способная только плакать и повторять, что Светочка была ангелом и никому не сделала зла. Отец умер восемь лет назад — инфаркт. Брат живет в Новосибирске, не виделся с сестрой два года, алиби подтверждено. Муж — все еще под седативными, но проверен досконально: записи с камер на стройплощадке в Зареченске, восемь свидетелей, табель учета рабочего времени. Ни одной зацепки.

Друзья: две подруги, с которыми Светлана училась в медколледже. Одна в декрете, вторая работает медсестрой в горчанской областной больнице. Обе искренне потрясены, обе не знают за Светланой ничего такого, что могло бы навести на след. Ни тайных поклонников, ни конфликтов, ни странных знакомств. Обычная женщина, обычная жизнь, обычная беременность.

Коллеги по медколледжу: список из сорока двух человек. Девятнадцать работают по специальности, из них четверо — в акушерстве. Все четверо проверены, у всех алиби. Остальные разбросаны по стране, их проверяют местные отделы, но Романов не ждал от этого направления прорыва — слишком мелкая сеть.

Медицинские контакты: женская консультация 2, врач Ковальчук, медсестры, регистратура. Все опрошены, все чисты. Ковальчук — железное алиби, суточное дежурство в роддоме, записи с камер, коллеги-свидетели.

Он перевел взгляд на сектор «Подозреваемые».

Здесь было интереснее — и одновременно безнадежнее всего.

Идея Романова оказалась верной: они начали с акушеров-гинекологов, которые пережили потерю ребенка. Список из четырехсот с лишним фамилий, присланный Кругловым, сократился до сорока после первичного отсева. Сорок — это те, кто имел хирургическую практику, работал с беременными и потенциально мог выполнить кесарево сечение в полевых условиях.

Дальше в дело вступили психологи: отсеяли тех, у кого не было личных трагедий. Осталось девять.

Девять человек. Девять врачей, которые в разное время потеряли детей.

Романов лично допрашивал каждого.

Первый — акушер-гинеколог из Горчанска, потерял сына в автокатастрофе. Сыну было четырнадцать. Второй — анестезиолог из Зареченска, дочь утонула в восемь лет. Третий — хирург областной больницы, выкидыш у жены на двадцать седьмой неделе. Четвертый, пятый, шестой, седьмой, восьмой — у всех одно и то же: горе, сломанные судьбы, но ни одного новорожденного. Ни одного случая, похожего на СВСМ. Ни одного ребенка, умершего в первые месяцы жизни.

Девятым был Комаров Виктор Степанович, сорок четыре года, бывший акушер-гинеколог из Топольска.

С него и начались надежды — если можно назвать надеждой подозрение на человека.

Комарова судили семь лет назад. Статья 131 УК — изнасилование. Пациентка обвинила его в том, что он надругался над ней во время осмотра. Дело развалилось в суде: не хватило доказательств, экспертиза не подтвердила факт насилия, пациентка забрала заявление. Но репутация была уничтожена. Из больницы Комарова уволили — не по статье, а «по собственному желанию», но все понимали, что это значит. Жена ушла, забрав дочь. Он запил, потом закодировался, сейчас работал фельдшером в частном пансионате для престарелых в пригороде Топольска.

Романов допрашивал его четыре часа.

Комаров оказался сломленным, но не сломанным — в его глазах еще теплился какой-то огонек, не потухший за годы унижений. Он отвечал спокойно, без истерики, признавал, что были грехи: пил, дебоширил, пытался покончить с собой после суда. Но когда речь зашла о Светлане Земляковой, он посмотрел Романову в глаза и сказал:

— Я понимаю, почему вы здесь. Репутация — такая штука, от нее не отмоешься. Но у меня есть алиби. В день, когда пропала эта женщина, я был на суточном дежурстве в пансионате. Там шестьдесят лежачих стариков и четыре санитарки, которые видели меня каждые полчаса. Проверьте.

Они проверили.

Железобетонно. Камеры видеонаблюдения в коридорах пансионата, записи в журнале дежурств, показания санитарок и ночной медсестры. Комаров не отлучался ни на минуту в течение двадцати четырех часов.

Еще один тупик.

Романов захлопнул папку и откинулся на спинку кресла. За окном уже стемнело — ноябрьские дни короткие, как вдох перед прыжком. В коридоре гудели лампы, где-то хлопала дверь, и каждый звук отдавался в голове глухим эхом недосыпа.

Телефон зажужжал. Лена.

— Я посмотрела списки, — сказала она без предисловий. — Все девять — мимо. Я перепроверила каждого через базу ЗАГСа: у всех дети старше года. Ни одного новорожденного. Ни одного случая смерти в перинатальном периоде.

— Значит, мы ищем не среди акушеров.

— Либо он вообще не состоит на учете как потерявший ребенка.

Романов потер переносицу. Эта мысль приходила ему в голову и раньше — что убийца может скрывать свою трагедию, что она не зафиксирована в официальных базах, что ребенок мог умереть незарегистрированным или за границей. Но это означало расширить круг поиска до бесконечности.

— А что по капсуле? — спросил он. — Гущин что-то нашел?

— Как раз об этом хотела сказать. Гущин прислал гистологию. Стенки капсулы выстланы зрелым коллагеном, местами — гиалиноз. Это значит, что инородное тело находилось там не меньше пяти дней. Может, неделю. И еще: он нашел микроскопические следы на внутренней поверхности.

— Какие следы?

— Силикон. Медицинский силикон высокой очистки, какой используют в имплантах и биосенсорах. Это не бытовой материал. Это лабораторный.

Романов записал в блокнот: «Силикон медицинский. Лабораторное происхождение». Обвел несколько раз.

— Значит, мы ищем не просто врача. Мы ищем кого-то, кто имел доступ к экспериментальному оборудованию. К медицинским приборам замкнутого цикла.

— Или к исследовательскому центру, — добавила Лена. — Я пробила медицинский силикон. Его используют в биосенсорах для непрерывного мониторинга. Есть несколько лабораторий в стране, которые работают с такими материалами. Одна из них — в Новосибирске, это далеко. Но вторая — в Горчанске. На базе медицинского университета.

— Что за лаборатория?