Потоптавшись, индеец захрустел обломком стекла, и растущее беспокойство окатило его колючей волной.

«Что-то не то со мной! – подумал он. – Только вот кто бы исцелил врача… Кроме Глэйдэйнохче, некому!»

Эта мысль давно зрела в нем, но «огненная вода» глушила проблески сознания. Спасибо дыре в окне – протрезвел по холодку!

Выйдя во двор, Аидже огляделся, словно впервые рассмотрев хозяйский дом из красного кирпича, амбары и конюшню. Подъездную дорогу загородил огромный лимузин, пластавшийся над серым асфальтом. Ну, по имению и карета…

Рокфеллер в черной тройке как раз подходил к машине. Завидя индейца, он изобразил радушие.

– Доброе утро, Аидже, – заулыбался триллионер.

– Моя совершить индейский обряд, – соврал целитель, старательно коверкая язык. – Надо ехать к онондага.

Веки богатея дрогнули.

– Ричард подбросит тебя, – проскрипел он с деланной небрежностью.

– Да, – вытолкнул индеец, твердея лицом.

Тот же день, позже

Штат Нью-Йорк, резервация Онондага

Дорога стелилась под колеса бесконечной лентой цвета гризайль. Аидже уминал переднее сиденье, и следил, как вьется осевая, изредка разрываясь пунктиром. Рич не особо торопился, и их «Шевроле-Блейзер» то и дело обгоняли гигантские фуры, обдавая смрадом и басистыми гудками.

Индеец усмехнулся про себя, украдкой поглядывая в зеркальце. По фривею гнали не только грузовики да автоцистерны, легковых тоже хватало. Во-он тот «фордик» тащится за ними от самого Покантико, и еще одна машина увязалась – крутобокий «Додж» следовал впереди.

«Сопровождающие!» – поморщился Аидже, откидываясь на спинку.

Всю дорогу он мучительно соображал, рассуждая и споря с самим собой, перебирая дни, как бусины четок. Воспоминания всплывали снулыми рыбами…

…В самый первый раз попав в Хадсон-Пайнз, он застал там хозяина. Рокфеллер сидел, сгорбившись, в инвалидной коляске с моторчиком, и пялился в экран огромного телевизора. Пол-лица богатея скрывала, будто намордником, кислородная маска.

Встрепенувшись, он глухо и невнятно произнес:

– Хэлло, Аидже! Извини, что в таком виде – сердечко прихватило. Врачи велели дышать кислородом.

– Моя понимай, – наклонил голову индеец, решив сыграть роль тупого дикаря.

– Аидже! – с чувством воззвал Рокфеллер. – Я сделаю все, что ты пожелаешь, только помоги вернуть здоровье!

– Моя хотеть, чтобы ты вложил большие деньги в СССР! – выпалил целитель, с детской простотой излагая задание.

– О`кей! – часто закивал хозяин, шевеля кольчатым шлангом, как хоботом…

…Аидже наморщил лоб. Да, именно тогда его впервые отяготило непонятное утомление. Как будто, переступив порог особняка, он состарился! И ведь ничего особенного не происходило, все отлично держится в памяти.

Ну, врачевал, елозя по буржуйской груди… Ну, поглядывал на экран телика…

– Подъезжаем, – молвил Ричард, минуя местные Сиракузы.

– Моя видеть, – буркнул индеец недовольно.

Щит за обочиной извещал: «Onondaga Nation. Nedrow. ½ miles».

За рекой Онондага-Крик показались приземистые домишки, выстроившиеся в три ряда.

– Моя сам, – решительно сказал краснокожий, покидая запыленный «шеви».

– Валяй, – бледнолицый зевнул и опустил спинку кресла. – Подожду…

«Жди, жди… Дождешься…»

Индеец прошелся по грязноватой улочке, натянуто улыбаясь. Жилища – так себе, и автомашины чиненые-перечиненые. Задворки «сияющего града на холме»…

Некогда гордые воины позируют для глупых туристов, напяливая на головы уборы из перьев. А ведь раньше каждое перо вручалось, как медаль за подвиг…

Обойдя Длинный Дом в центре поселка, Аидже зашел во двор к старому шаману. Нынешние ирокезы – крещеные, но ведь и веру в прежнего бога-творца Таронхайавагона никто не отменял. А на подходе Отаденоне-не-оней-ватэй, первый праздник весны – «Благодарение клену»… Не отменять же веру предков, ставя на ней жирный крест!

Каркасный дом Глэйдэйнохче был обшит досками, краска на которых давно облупилась, и больше всего походил на добротный русский сарай. Но шаман приспособился – зимовал в типи с расписной покрышкой из оленьих шкур, выставленном на заднем дворе.

Откинув полог, Аидже встал на колени у очага, где горел огонь, и присел на пятки. Шаман устроился напротив – седой индеец с бесстрастным лицом, изрезанным морщинами и шрамами. Глэйдэйнохче курил изукрашенную трубку.

Выпустив струю сизого дыма, он молча передал калумет гостю. Аидже не любил табак, но и отказать хозяину не мог. Втянув в себя пахучую, сладковатую гарь, выдохнул – и взглянул в глаза Глэйдэйнохче.

– Со мной происходит что-то странное, брат, – медленно проговорил целитель. – Я, как муха, залипшая в варенье, жужжу, но не трогаюсь с места. И мысли мои такие же вязкие – не текут, а тянутся, как загустевший мед.

Старик задумчиво кивнул.

– Чую, брат мой, – голос его звучал молодо и сочно. – Ты ослаб оттого, что белые травили тебя. У их зелья нет запаха и вкуса, но оно отбирает силу духа и тела. Отрава копилась в твоих костях, в твоих жилах, но ты вырвался из плена безволия, и выведешь яд…

* * *

Пока индеец шагал к машине, ярость, клокотавшая в нем, подостыла, а снадобье, заваренное Глэйдэйнохче, прояснило сознание, окончательно разгоняя дурманящую мглу.

Ричард скучал не внутри, а снаружи. Стоял, прислонившись спиною к джипу, и с чисто коровьей флегмой перетирал зубами жвачку.

Оглянувшись, Аидже приметил метрах в двухстах знакомый силуэт «Форда». А вон и «Додж» поблескивает открытым капотом – крепкие парнишки даже не притворялись, что копаются в моторе – топтались рядом, смоля сигаретки.

Индеец собрался, будя в себе «латентную энергию», как называл ее Марк Оти, начальник службы безопасности Рокфеллера. Мозг подчинялся неохотно, но шаманская «смазка» помогла – шестеренки в голове раскрутились, защелкали… Аидже молниеносным движением рванул джинсовую рубашку Ричарда, тут же прикладывая ладони к волосатой груди.

Ричард недоуменно дернулся… Вернее, желание вздрогнуть пронеслось по нервам, но окостеневшие мышцы сковали тело, как тяжкие пелены – мумию. Лишь глаза испуганно забегали, да шевельнулись губы, выдавливая скрипучее:

– Что?..

– Сейчас ты мне расскажешь всю правду, – Аидже встал рядом, поворачиваясь спиной к «сопровождающим». – Будешь молчать или соврешь… – зловещая улыбка заплясала на тонких губах. – Окаменеют все твои мышцы! Легкие остановятся на вдохе и… Сам понимаешь. Чем меня отравили?

– Я… не знаю! – выдохнул белый, и заскулил: – Да правда! Там такое название сложное, на целый абзац! Только это не яд вовсе! Что ты, разве ж я им позволил бы! – подпустил он лести, юля. – Это какое-то новейшее, секретнейшее спецсредство – оно ослабляет волю, делает человека пассивным и податливым… – Ричард скривил лицо, будто надкусил лимон. – Кто там всем рулит, точно не знаю, хотя и догадываюсь. Но не скажу – лучше сдохнуть! А кто с тобой занимается… – его губы изломились неприятной улыбочкой. – Рядом с твоей комнатой, прямо за стенкой – большой зал, набитый компьютерами и всякими приборами. Там постоянно крутятся научники. Ту самую отраву с трехэтажным названием они распыляют каждую ночь, когда ты находишься… м-м… в фазе… м-м… О, вспомнил! В фазе быстрого сна! И… Там еще добровольцы или заключенные… не знаю. Их пичкают нейростимуляторами… Какая-то секретная программа… Называется «МК-Ультра 2.0»…

– Ясно, – индеец мрачно поглядел белому в глаза. – Сейчас твои мышцы расслабятся, но ты постарайся забыть о нашем разговоре. Я тебя не трону, но, если ты сам проболтаешься или доложишь Оти… Тебя или убьют, или отдадут ученым для опытов. Надеюсь, ты это понимаешь. Едем!

Через пару минут «Шевроле» неспешно развернулся и покатил, набирая скорость. Накачанные молодчики, едва различимые в зеркале заднего вида, спешно побросали окурки. Моторы взревели, покрышки взвизгнули – и машины сопровождения взяли джип в «коробочку».

Среда, 15 марта. Ближе к вечеру

Зеленоград, аллея Лесные Пруды

К родительскому дому я подъезжал со скоростью ленивого велосипедиста. Уморился. Весь день, с самого утра, мотался по Москве и области – встречался, договаривался, объяснял, вдалбливал, согласовывал, подмахивал сам или отдавал на подпись вышестоящим, вникал в проблемы, расшивал узкие места…

Гулкий подъезд, узкая кабина лифта приободрили меня знакомыми образами и даже запахами. В парадном вечно пахло масляной краской и, почему-то, свежими газетами.

Поднявшись на «родной» этаж, я толкнул дверь. Ну, разумеется…

Дверь стояла незапертой. Мамулька уже забыла про свои приключения! Сейчас вот как дам втык – за недостаточную бдительность!

Бесшумно скользнув в прихожую, разулся тихонько, повесил куртку… И заулыбался. Мама в гостиной мурлыкала под нос что-то из репертуара Пьехи. Ну, вот как на нее злиться?

– Опять дверь нараспашку! – сказал я грозным голосом, являясь народу.

Мама в длинном халате и тапках с помпонами олицетворяла собой богиню домашнего уюта. Она живо обернулась, расцветая улыбкой.

– Ой, Мишечка! – защебетала родительница. – Выпугал меня! Что, опять открыто? Это не я, честно! Настька с Ритой в магазин побежали – и оставили!

В маминых объятиях все мои колючки опали, как рыжая хвоя с засохшей новогодней елки.

– Ох, мама, мама…

– Ох, Миша, Миша… Устал?

– Да как-то… – ответил я неохотно. – Иногда так все надоедает… Слушай, всегда забываю спросить. А папа возвращаться думает хоть?

– Думает, думает! – заверила меня мамочка. – А как же! – и добавила с оттенком гордости: – Папочку твоего назначили генеральным директором! Вчера только приказ подписали.

– Опять из Праги вылезать не будет, – проворчал я недовольно.

– Да нет же! – воскликнула родная моя женщина. – Главные-то заводы тут, в Зеленограде! – и похвасталась: – Папа твой и с диссертацией закончил!

– А вот за это надо выпить! – обрадовался я.

– Алкого-олик… – заворковала мама. Встрепенувшись, словно вспомнив о чем-то, она улыбнулась лукаво: – А мне только теперь стало понятно, кому я должна сказать спасибо… Помнишь, лет… лет семь назад ты меня за грудь ухватил? М-м?

– Помню, – забормотал я, краснея.

– Это был рак? – утишила свой голос мамуля.

– Протоковая карцинома… – удалось мне вытолкнуть, да и то через силу. – Ну, как называется, я потом узнал, а тогда… Чувствую хворь, а что делать, не соображу! Ну, вот…

– Целитель ты мой родненький… – притиснула меня мама. – Ой, ё-ё, ёжечки ё-ё… Я тогда распереживалась еще! Может, думаю, это всё выбрыки пубертата? Зря я, что ли, всё о твоих подружках вызнавала? Спасибо тебе! И за то, что вылечил, и за то, что молчал, – ласково сказала она, да так притиснула, что дышать нечем стало.

А мне как-то полегчало. Секунду спустя завозились, захихикали в прихожей. Пришли мои самые родные девчонки. Сейчас полезут целоваться, начнут болтать о важных пустяках, разведут суету на кухне… И станет совсем хорошо!

Глава 3.

Суббота, 18 марта. Вечер

Зеленоград, аллея Лесные Пруды

Отец вернулся из Праги еще утром – мама ездила в Шереметьево встречать – но дома так и не появился. Запуржила, замела министерская круговерть! И по работе, и по защите докторской. Вернее, защититься-то папа успел, будучи в командировке, а нынче ему выпало самое приятное – присуждение ученой степени.

Данное событие означало, что доктор технических наук Гарин Петр Семенович задержится допоздна, ибо новенький диплом следовало обмыть на банкете. Это свято!

Семейство Гариных честно прождало своего главу до восьми вечера, и лишь затем чинно расселось за столом.

– Миша, – церемонно велела мама, поправляя прическу, – наливай!

Я скрутил пробку шампанского, и бутылка задавленно хлопнула. Пенный напиток щедро пролился в наклоненные бокалы, празднично шипя. Настя оживленно заелозила.

– Кто скажет тост? – мама улыбнулась, глядя сквозь хрустальные высверки.

– Я! – воскликнула Настя, подскакивая. Выдержала паузу, и грянула: – За папу!

Все посмеялись над емкой краткостью, и бокалы сошлись, вызванивая дробно и певуче. Да, это вам не рюмками щелкать!

Рита, пригубив полусладкого, улыбнулась мне, как будто поздравляя взглядом, и развернулась к маме.

– А кандидатскую Петр Семеныч когда защитил? Давно?

– У-у-у… – комично затянула «матриарх». – В Первомайске еще. Мы тогда полдома снимали на Автодоровской. Настя… Это сейчас она винишко хлещет, а тогда я ей молочко в бутылочке грела…

– Мам! – с укором глянула сестричка. – Можно подумать, дочка у тебя алкашка!

Я притянул девушку к себе, успокаивающе воркуя:

– Это она в воспитательных целях!

– Хоть ты меня понимаешь! – прижалась Настя, горестно задирая бровки.

– Давай, я тебе салатика наложу, – хихикнула мама, подмигивая. – Закусывать надо, пьянчужечка моя!

– Вот так всегда, – вздохнула сестренка, ковыряя селедку под шубой. – Суровые семейные будни!

А маме и самой взгрустнулось.

– Как же вы выросли… – покачала она головой. – Совсем взрослые уже… Кажется… Ну вот же, недавно Мишу в пионеры принимали, а Настю – в октябрята…

– С возрастом время начинает бежать быстрее, – философически заметил я. – Хотя… Наверное, с годами мы просто начинаем замечать его бег. И неприятно удивляемся: «Как? Уже столько лет прошло?»

– Истину глаголишь, сын мой, – печально улыбнулась мама. – Только самое неприятное не в прошедшем времени, а в потерянном. Хлопоты, хлопоты, суета сует… Оглянешься назад, а всё без толку. Ну, дали нам квартиру. Ну, съездили мы в Болгарию. И всё? Знаешь, Миш, как тебе папа завидовал! Даже не самим твоим успехам, а тому, как рано ты начал, не тратя жизнь зря. Да ты и мне заодно дал пинка для ускорения! – в ее улыбке проявился задор. – А то бы так и не решилась! И всё равно… Знаешь, бывает, что сомневаюсь, а стоило ли вообще начинать?

– Стоило, Лидия Васильевна, – серьезно сказала Рита. – Стоило! Вспомните бабу Клаву. Я как-то зашла к ней, прошлым летом еще, а она сидит на лавочке под вишнями – сгорбилась, глядит как-то потерянно. Ну, какие тут сразу мысли? «Не заболели?» – интересуюсь. А она посмотрела на меня, и говорит, как причитает: «Господи, откладывала я, откладывала, да и отложила жизнь насовсем. Не одно, так другое, не другое, так третье… Дом, хозяйство, дети… А я все жду, когда же мне жить начинать, чтобы по-настоящему, как мечтала! Дети переженились – внуки пошли… Внуки выросли, бабушка им не нужна больше… Дождалась. А жизнь-то прошла! И не начнешь ничего, потому как кончить не успеешь…»

– Ну, мне кажется, баба Клава все-таки была счастлива, – неуверенно заговорила мама.

– Да мы постоянно твердим о счастье, желаем всем подряд, – вступил я, – и не понимаем, что же оно такое. Еще и делим его, классифицируем! Личное счастье, женское счастье, семейное… А, может, единственно тот счастлив, кто реализовал себя? Не обязательно добиваться премий, званий и чинов, а просто заниматься любимым делом! Проще некуда, ведь на работу уходит треть жизни, день за днем… Вот и считай: или радоваться, что понедельник начинается в субботу, или тяготиться буднями! Так что… Не вздыхай, мамулечка! И на папу не равняйся – ему уже полтинник светит, а ты у нас совсем еще молоденькая! И ведь не ждешь, не откладываешь, а учишься! Окончишь, поработаешь, защитишь кандидатскую… И однажды мы выпьем за доктора химических наук!

Мама расчувствовалась и поцеловала меня, кое-как дотянувшись.

– А ты чего молчишь? – сощурилась Рита на Настю.

– Думаю, – глубокомысленно заявила сестричка. – Какое мне платье надеть на выпускной?

– А ведь правда… – поразилась Гарина-старшая. – Ей же летом аттестат получать!

– А давайте выпьем за «корочки»! – вдохновилась моя суженая. – И за Настины, и за ваши!

– И за мои, – вставил я, исполняя обязанности виночерпия. – Мне тоже сдавать летом. Ну, чтобы все мы были здоровы!

– И образованы! – быстро добавила Настя.

– И занимались любимым делом! – подхватила мама.

– И чтобы все любили друг друга! – заключила Рита.

* * *

Шампанское мы быстро «уговорили». Настя включила музыку, и я по очереди танцевал со всеми – с «диджеем», с мамой, с Ритой, опять с сестричкой. Тут Михаил Державин зазвал всех в «Кабачок «13 стульев», а я вышел на балкон – подышать и проветрить голову. На улице было холодновато, но терпимо. В темноте зависли мутными шарами фонари, высвечивая мокрый асфальт, а дальше чернела чащоба, насылая запахи прели. И тишина…

Лишь за близким окном пани Катарина пела голосом Халины Францковяк.

Я с наслаждением вобрал в себя холодный сырой воздух, и тут завопила Настя, запищала мама, и я понял, что вернулся блудный доктор технических наук.

Женщины моего племени затащили вождя прямо в гостиную, где и набросились на него втроем, целуя, теребя, мутузя… Посмеиваясь, я дождался, пока они выпустят растрепанного, счастливого отца, и обнял его. Папа, всегда стеснявшийся проявления чувств, сам закалачил руки, тиская меня.

– Ну, вот, – ухмыльнулся он, оторвавшись, – выбился в люди! Догоняй, сын!

– Лет через десять! – смешливо фыркнул я. – Тебя как раз из член-корреспондентов в академики переведут!

Отец рассмеялся – вольно, не удерживая веселье в себе, и мама воскликнула, выглядывая из кухни:

– Всем шампанского!

– Так ведь кончилось уже! – заголосила Настя.

– А у меня еще есть! Миша, открой, пожалуйста…

И гулянка вышла на новый уровень.

* * *

Заночевали мы с Ритой в моей бывшей комнате, разложив диван-кровать. Я лежал и улыбался. Просто так. Уж слишком хорошо складывалась жизнь – и у родителей, и в моей «ячейке общества», и вообще. Да здравствует счастье и безмятежность!

Рита навалилась на меня, потерлась щекой о щеку, погладила мою руку. Я тут же вмял пятерню в тугую грудь, с наслаждением оглаживая атласную округлость.

– Ми-иша… – жарко зашептала девушка. – Ну… ты что? Шуметь же будем!

– Родители сейчас сами зашумят, – парировал я.

– Настя за стенкой…

– Она уже большая девочка! Себя вспомни.

– Сравнил… У меня же был ты!

– А я и сейчас есть…

– Правда? – мурлыкнула Рита, зажимая мою нахальную руку между ног.

– Ага! – выдохнул я.

Мы расшалились, и стали шуметь.

Пятница, 24 марта. День

США, Южная Каролина, Хобкау Барони

– Мистер президент! Подлетаем!

Джеральд Форд вздрогнул, выходя из дремы, и глянул в иллюминатор. Под брюхом вертолета проплывали топкие солончаки, сверкая зеркальцами луж. Вдоль широкого песчаного пляжа клонились бурые злаки, а сабаловые пальметты мотали космами болотного цвета. Стая уток, испугавшись ревущего «Марин Уан»,¹ полетела над самыми дюнами, заполошно крякая, сея мелкие перья и сор.

«Будто и не ступала сюда нога белого человека… – подумал Первый Джентльмен. – Всё, как триста лет назад, застыло в дикости».

Тяжелая винтокрылая машина, чуть кренясь, взяла к западу, минуя перепады бескрайнего поля для гольфа, и зависла над площадкой с огромной буквой «Н», выведенной белым по зеленому.

Несильный толчок, и вертолет грузно просел на шасси, попирая траву. Бешеный разлет лопастей трепал верхушки сосен, выстроившихся по краю плантации и бросавших зыбкую тень на заросшую колею. К самой дороге притулился скромный домик-шелтер, рубленный из тонких бревен гикори.

На его пороге стоял, рукою прижимая стетсон, невысокий человек средних лет. Он был одет в строгую черную пару, и впрямь напоминая плантатора-южанина.

– Сэр?.. – неуверенно обратился начальник охраны, накачанный и быстроглазый.